А вот в нави, с тем же звуком, которого опасался Потап — могла и подгадить серьёзно. Но, несмотря на то, что это была навка — дух без материального воплощения в материи — она действовала в яви. И, судя по двум мной прочитанным упоминаниям, да и косвенным данным от Потапа — она была ПОЛЕЗНА. Довольно комичный выверт, но именно так. Потому что навка питалась слабой навью. Она не могла, физически (точнее — духовно, но по смыслу — физически) жрать человека. Духовная структура и «размах пасти» не позволял. От простых зверей ей просто не было толка — не та энергонасыщенность. И пищей этого своеобразного, связанного с деятельностью человека вида нечисти были крысы, тараканы и прочая мелочевка, одержимые духами. Призрак в виде голубоватой, заполошно машущей на данный момент нави охотился на этих мелких духов, как только их энергонасыщенность позволяла.

Но, при капитальной «перестройке» и своеобразном методе питания, это была именно навка, одержимая чудовищным желанием жрать. И, наткнувшись на человеков, она не справилась с желанием вгрызться. При том что сделать она этого не могла.

— А когда отожрётся? — поинтересовался я, внешне и внутренне ржа.

«Сбросит шкуру и изменится», — сообщил Потап. — «Может останется навью, жадной и безумной. Может нет, щенков заведёт… хотя если щенков — прибей пакость!» — в очередной раз припомнил бэтменов Потап.

Ржали же мы со жрецом (последний, очевидно, с такими или однотипными видами нави сталкивался и не опасался) потому, что картина наших спутников, атакуемых «жуткой навью», другой реакции не предполагала: один из храмовых воинов, с жутко суровым и одухотворённым лицом прикрывал основную группу. Прикрытие это заключалось в размахивании ритуальным бердышом (которым он не попадал, а даже если бы попадал — нематериальной тварюшке было бы индиферентно). И героически убегал от тварюшки по кругу, Делал он это, одновременно пытаясь отоварить бердышом сверхскоростного, по ломанной траектории мечущегося призрака. Вдобавок, отвлекая от копашащихся жрецов, защищаемых ощетинившимися алебардами коллегами. Но самая соль была в методе перемещения и осанке вояки: какое-то идово воздействие он использовал, на собственные ласты. И не столько бежал, сколько скользил, как на коньках, по влажному полу. При этом он как бы «маршировал». Задирал ноги, пусть согнутые, но почти на девяносто градусов. И спину держал, как будто кол проглотил, что в общем — понимаемо. Так было удобнее махать на навку бердышом, но выглядело это, на фоне «коньковых покатушек», роже, преисполненной героизма, отваги и самопожертвования… Ну, в общем, не заржать, смотря на это было просто невозможно.