— Можешь идти, — сказал он, жестом указывая на дверь. — Папку оставь. И если завтра к полудню не будет точного списка людей и графика обходов — пиши отставку сам.
Наместник встал с трудом, опираясь на столешницу обеими ладонями, кивнул несколько раз слишком быстро и вышел. Дверь за ним закрылась тихо. В комнате осталась только тяжесть воздуха да запах остывшего ужина.
Дверь отворилась снова без стука. Вошла девушка в тонкой рубахе, с низко опущенными глазами. Она открыла рот, видимо готовясь сказать что-то положенное по наместничьему сценарию, но Влас даже не поднял головы — просто кивнул подбородком в сторону широкой кровати. Здесь, в провинции, тёплое молодое женское тело и возможность помыться перед сном были просто способом восстановить силы. Шорох ткани, тихий вздох. Он позволил себе отключить голову, оставив только привычную механику.
Движения шли без спешки и без интереса. Когда всё кончилось, он отстранился, лег на бок, не глядя в её сторону, и указал на дверь:
— Уходи, понадобишься — тебя позовут.
Она выскользнула в коридор. Влас закрыл глаза. За стеной ровно ступали сапоги часовых — этот тяжёлый, размеренный звук стал гарантией того, что до утра его никто не потревожит. Сон накрыл мгновенно, плотный и без снов: завтра нужно было снова вставать до света, снова открывать амбарные книги и снова считать цену молчания.
Утром он встал до рассвета, умылся холодной водой из кувшина, надел чистый камзол, провёл пальцами по холодной меди печати на поясе и вышел на улицу, где воздух ещё держал ночную прохладу. Шёл он не спеша, оценивая город не как житель, а как ревизор: взгляд цеплялся только за то, что можно перевести в отчётные цифры и за что взять дополнительную мзду у главы города.
Площадь перед Стеллой открылась не сразу, а постепенно — через арку старого здания суда. Влас остановился в двух шагах от каменной ограды, потому что запах ударил в нос раньше, чем он успел увидеть сам обелиск. Он поднял взгляд и медленно обвёл глазами конструкцию, фиксируя то, что видел много раз, но всё равно не мог привыкнуть. Стелла стояла сбоку от центра. На боковых гранях, прямо поверх тёмного сплава, были налеплены десятки кристаллов — малых, средних, даже мутных, прижатых к камню смолой и обмотанных проволокой. Влас достал из-за пазухи кожаную тетрадь, открыл на чистой странице, начал записывать количество кристаллов, но потом закрыл глаза и погрузился в видение из памяти. Он стоит ещё мальчишкой на площади в городе, где на главной площади проходит ярмарка и отец покупает ему леденец, а Влас не может оторвать глаз от громадной Стеллы — выше крыш дворцов. Он помнил, как в первый раз увидел потемнение в одном из городов: Стелла сначала стала мутной, как стекло, в которое долго смотрели без протирки, и сколько её ни тёрли, не могли вернуть прозрачность.