Когда все семь деревьев лежали, Грач дал команду переходить к добыче земли. Мы с Ефимом работали молча, и я думал о том, что это плановое техобслуживание в чистом виде: приходишь по графику, убираешь то, что мешает работе оборудования, уходишь. Никто из мужиков не понимает, зачем это на самом деле нужно, они просто делают то, что делали деды. Но делают правильно.
Когда группа села передохнуть, я пошёл вдоль края зоны с грибным мешочком. Теперь я знал, на что смотреть: под корнями, в тени, там, где сырее. За полчаса набрал больше, чем за весь прошлый раз: подберёзовики, что-то похожее на маслята, несколько крупных шляпок, которые Рус одобрил взглядом.
Грач подошёл ко мне, когда я срезал последний гриб.
— Ты у столба стоял долго, — сказал он. Не вопрос, просто наблюдение.
— Интересный, — ответил я осторожно.
— У тебя после пещеры что-нибудь изменилось? Видишь что-то или чувствуешь?
Я думал ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ звучал обдуманно, а не как отказ.
— Пока не понял. Всё как-то по-другому. Но конкретно — не знаю.
Он кивнул, как будто это был именно тот ответ, который он ожидал, и отошёл.
* * *
Обратная дорога прошла без слов. Мешков в тачку вошло меньше половины, остальное несли на спинах. Тачка скрипела на неровностях, волокуши с брёвнами периодически цеплялись за корни, и кто-то молча выдёргивал их. Деревня появилась, когда солнце было уже низко. Я дошёл до нашей калитки, поставил мешок и сел у забора прямо там, где стоял. На прощание Грач сказал, что раз я беру второй мешок, то следующий должен буду отдать в общий фонд.
Плечи гудели — холщовые лямки за день вдавились в то место, где шея переходит в плечо, и кожа там горела. В пояснице сидело то тупое напоминание, которое появляется, когда тело несёт вес сверх того, с чем умеет справляться. Этот подросток не был тренирован — всё, что он умел, накоплено случайно, по бытовой необходимости, без системы, и это чувствовалось в каждой мышце к концу дня.
Два ведра из колодца — чтобы наполнить жбан дома и кадку на улице. Потом разделся до пояса, зачерпнул пригоршню и облил шею и грудь. Вода холодная, тело дёрнулось, но это смывало пыль и пот, и лесной запах, который за день пропитал ткань насквозь. Я тёр руки и плечи, плеснул в лицо, потом ещё раз, пока не почувствовал, что стало хоть немного лучше. Надел чистую рубаху — ту, что Ведана дала как новую и которую я не хотел таскать в лес, — и замочил рабочую прямо в кадке.
Я взял ведро и пошёл в огород.
Полив — это не просто лить воду. Я знал это с детства, с мамкиной дачи, где меня каждое лето через день ставили с лейкой и объясняли: лей медленно, под корень, по кругу, чтобы вода уходила вниз, а не растекалась по поверхности. Я ходил вдоль грядок и поливал правильно, методично. Думал о родителях и их заботе, о том, как они могут сутками терпеливо объяснять. Потом мысли переключились на родителей этого пацана — но я не мог открыто спросить у деда, поэтому зафиксировал интерес и решил вернуться к нему при случае.