— Вейн, — сказала она. — В город как попасть? Жить.
Купец не обернулся.
— Никак, — сказал он. — Тридцать с лишним лет права жить никому новому не дают. Кто там родился — тот и живёт; чужого не впустят, за этим строго следят, жильё ограничено, а помирают редко. Заперлись они там, получается. У меня вот грамота, что зиму там могу жить, пока торговли нет, а так приеду, камни отдам, товар возьму и в новый тракт — в дорогу на запад. Но там совсем беднота живёт. Леса мало, камней мало, земля не родит почти. А тебе с твоими, — он, не глядя, мотнул головой на её запястья, где под кожей зеленело, — и подавно не дадут, стража не пустит дальше ворот.
— Амулет я сдать должен, — помолчав, продолжил он. — На запад нет его смысла возить, гильдия не одобрит, положат до осени на склад свой.
Кира кивнула, будто иного и не ждала. Дверь, за которой можно было жить, а не выживать, оказалась не заперта даже — её просто не было.
Вейн пожевал губами.
— Зря, может, мы в Печищах того парня не дождались, — буркнул он, больше себе. — Если б принёс мне камень, от Гильдии бы почёт, может, и дом разрешат взять в аренду на пару лет. Тогда и жену можно в городе найти. Подумаешь, гонец, день что меняет-то. — Он повёл плечом, сбрасывая досаду. — А может, и зря себя корю. В глубину он за тем камнем пошёл. Сколько их, молодых, туда уходит с надеждой — да мало кто возвращается издалека. Поди, и этот лёг где-нибудь в чаще. Чудес не бывает. Кто в глубину за чудом, тот назад не идёт.
Мальчишка. Кира его помнила. Все на том дворе глядели на неё. Взял в ладонь и переменился в лице, будто увидел в нём что-то. Поджал упрямо губы и пообещал за один день принести камень из лесу на обмен, чтоб старику своему вернуть глаза. За день. Из глубины.
Дурачок, подумала она тогда. Дурачок, подумала и теперь — только без насмешки, с той тупой болью, с какой думаешь о хорошем, чего больше нет. Если б вернулся, с парнем и старым дедом то проще сговориться, поди без хозяйки живут. Да только Вейн прав. Она знала, как в лесу молодые пропадают, сама такое видела не раз.
К ночи обоз встал табором у дороги. Распрягли волов, развели огонь. Кира уложила малого поближе к теплу, укрыла и, пока возилась, оглянулась — сама не зная зачем — назад, туда, откуда они пришли. Тракт уходил во тьму, пустой: ни огня, ни движения.
Деревня Печищи, следующий день
Разбудил меня свет — не серый рассветный, а белый, дневной, бивший в щель ставни под высоким углом. Я проспал утро и половину дня; тело, дорвавшись до сна, взяло своё сполна. Мешок с камнем так и лежал у меня под головой — рука затекла на лямке, и я разминал пальцы по одному.