***
К четырнадцати у входа в зал испытаний я решал главный юридический вопрос дня. По вчерашней формуле Жуковой кот в зал не допускался и оставался «у дежурного». Дежурным по залу стоял Кулаков.
— Оставляю кота у дежурного, — сказал я. — Как предписано.
Кулаков посмотрел на переноску. Переноска смотрела в зал.
— У дежурного — это где?
— Где дежурный. Дежурный у линии. Следовательно, кот у линии. Формула соблюдена.
— Ты понимаешь, что я подпишусь это только потому, что спорить с вами двумя дольше, чем отдежурить?
— На это и расчёт.
Кулаков поставил на тумбу жестяную миску с водой — довольствие фамильяра на посту, и Перец запрыгнул следом и устроился рядом с ней.
Мы застали хвост чужого теста. Крепкий парень с даром укрепления заканчивал вторую секцию: мешки ходили по расписанию, платформы под ним даже не качнулись, и всё это заняло меньше минуты. Он прошёл, спрыгнул, получил свой лист под жидкие хлопки и ушёл, ни разу не обернувшись. Так выглядела норма, скучная и предсказуемая, и её я запомнил на всякий случай.
Зал набирал публику. Длинное помещение с резиновым полом, прозрачный страховочный контур, три секции с табло: «ПРОХОД», «УСТОЙЧИВОСТЬ», «КОНТАКТ». Трибуны заполнялись людьми, у которых посреди рабочего дня внезапно нашлось окно. На нулевого по особому порядку пришли, как и обещала Жукова, — бесплатно и всем двором.
Мирон нашёл меня у линии.
— Смотри внимательно, — сказал он вполголоса. — Особый порядок тестируют под красивый отказ. Чтобы кандидат ушёл сам и никому не пришлось писать лишнего.
— Это то, что мне вчера статистикой называли?
— Статистика вон сидит. — Мирон коротко глянул на длинный стол комиссии. Крайним справа сидел седой мужчина в узких очках и читал ведомость. — Он У-7 подписывает. Группы новичков.
Я присмотрелся к седому. Перец у поста дежурного тоже повернул голову к столу комиссии.
На середину зала вышел сухой инструктор в чёрной форме с табличкой «САВЕЛЬЕВ» на груди. Савельев повернулся ко мне, и я увидел старый шрам, который шёл наискось через челюсть и стягивал угол рта.
— Тихомиров, у вас три секции, и в журнал я вас на следующий месяц уже вписал, карандашом, — хрипло произнёс он.
На табло вспыхнуло моё имя, рядом графа дара. Трибуны загудели, и слово «нулевой» пошло по рядам, обрастая котом, переулком и подробностями, которых не было.
— Начали, — сказал Савельев.
***
За линией первым делом стал слышен третий ряд: там негромко и деловито гудели, как у обменника. Конопатый в картузе работал: принимал, записывал огрызком карандаша, повторял котировки одними губами. У него была и моя ставка, записанная на имя Мирона. Последние деньги; вернуть их я мог, только пройдя все три секции.