— На две недели. — Старик налил себе снова. — А если он в этом Центре за две недели заработает? Они там, говорят, неплохо получают, кто живой выходит.
— Начисления можно удержать в обеспечение. Половину.
— Почему половину?
— Больше закон не даёт.
— Закон. — Старик засмеялся и закашлялся, прикрыл рот салфеткой. — Варлам, ты мне про закон будешь рассказывать? Ты у меня шестой год. Я тебя взял, когда твою контору закрывать собирались. Не забыл ещё?
— Не забыл.
— А помнишь, кто у меня до тебя этими делами занимался?
Греков помолчал.
— Помню.
— И где он теперь?
— Не знаю.
— И я не знаю, — сказал старик ласково. — Никто не знает. Хороший был юрист, все бумаги у него в порядке были. Только работал медленно.
Официант принёс горячее, поставил перед стариком судак, а перед Грековым котлету, которую тот не заказывал. Старик махнул: оставь, пусть ест. Официант ушёл, не подняв глаз.
— Дом должен быть мой до конца месяца, — сказал старик. — Не через палату с адвокатами. Чтобы сам принёс, с голодухи. Ты понимаешь разницу?
— Понимаю.
— Удержание твоё когда?
— Ходатайство я подписал. В палате пройдёт за неделю.
— За неделю. — Старик отломил кусок хлеба. — Завтра.
— В палате не успеют до завтра.
— Успеют. Ты же там всех знаешь. Позвонишь, попросишь. Скажешь, что очень надо. — Он улыбнулся. — Мне ведь очень надо, Варлам.
Греков достал телефон, посмотрел на экран и убрал обратно.
— Утром у него будет уведомление.
— Вот и хорошо. — Старик подвинул к нему графин. — А то — неделя. Котлету ешь, остынет.
Греков отрезал кусок котлеты. Прожевал. Котлета была хорошая.
— Варлам, — сказал старик, уже поднимаясь и стряхивая крошки с жилета. — Мне с тобой удобно. Постарайся, чтобы так и осталось.
Он ушёл, не расплатившись. Счёт официант положил перед Грековым, и Греков заплатил за обоих, как и всегда. В гардеробе ему подали пальто. Он перекинул его через руку и так и вышел под дождь.
Утром во дворе послышался шум. Спустившись, я увидел у стены под бельевыми верёвками человека. Стоял он неудобно, вжав голову, и на то имелась причина: в полуметре от его лица находилась Прасковья Ильинична, а на шнурке у неё висел шокер, и висел он как-то особенно буднично.
— Тихомиров, — сказала она, не оборачиваясь. — Подойди.
Я подошёл. Перец подошёл тоже и первым делом обнюхал ботинки задержанного — неторопливо, по всему периметру, будто вещественное доказательство перед приобщением к делу.
— Спрашивал про жильца с котом, — сказала Прасковья. — У Семёновны из третьей спрашивал, у почтальона спрашивал. Три дня ходит.
— Я объясню, — сказал человек стене.