— Запишите: зверь отдыхает, — сказал я.
— Мне писать некуда. — Жора посмотрел на курс. — А на спящего его ещё никто не надевал. Гуляев.
— На спящего?
— Будешь первым.
Мирон побелел. Я вышел, взял из ведра кусок мяса и сунул ему в руку.
— На дно, как я. Если проснётся, сначала мясо, потом извинения.
Мирон опустился на колени и снял намордник, и Бурый открыл один глаз. Мясо Мирон уронил в корзину и поднёс её к носу; зверь сунул морду сам, дожевал и позволил застегнуть ремень. Потом повернулся на бок и устроил голову у Мирона на сапоге.
— Зачёт. Гуляев, стой так. Остальные — брысь.
Мирон сидел посреди загона на корточках, сапог под головой зверя, и смотрел на меня. Нога у него дрожала.
Я принёс от ограды чурбак. Метка под рубашкой всё ещё грела.
— Садись, ему правда надо доспать. Через полчаса сам отпустит.
***
Мирон нашёл меня после занятий на лавке у спортзала, на той самой, где позавчера старик раскладывал клеёнку. Сел рядом, вытянул ноги и уставился на свой сапог: по голенищу тянулась засохшая полоса, которую оставил Бурый, пока спал у него на ноге.
— Отмоется? — спросил я.
— Не пробовал. — Он поскрёб полосу ногтем и бросил. — Ты завтра во сколько выходишь?
— Рано.
— Я тоже рано встаю. Дойду с тобой до линии, там пост, постою у поста, кто мне что скажет… Вдруг опять что-нибудь уронить понадобится.
— Савельев скажет. Сначала тебе, потом мне, а потом нам обоим на разборе, при всех.
— Да он и так на меня…
— У тебя завтра занятия. Прогуляешь, и сегодняшний зачёт пойдёт псу под хвост.
Он хмыкнул и снова взялся за сапог. Полоса не поддавалась, а он всё скрёб.
— Ладно, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Тогда хоть ужин с меня. Сегодня котлеты, я тебе свою отдам.
— Свою сам съешь.
— Да я их не люблю.
— Котлеты все любят, Мирон. Потерпи: я тебе скоро что-нибудь задолжаю, и заживём как люди.
Кот из двора Прасковьи. Служебная поездка в сумке.
Рыжий подошёл к нам под сарай: надо узнать, где лежанка у человека из-под стенки.
С Рыжим не спорят. Был у нас на районе Чёрный — беспредельщик, драл всех подряд и с Рыжим тоже решил поспорить. Теперь его зовут Седой. Он целыми днями сидит на крыше котельной и думает о жизни.
Идти за человеком пешком — глупо. Человек длинный, шагает широко и не останавливается, где пахнет. Я это понял ещё у калитки.
Поэтому на рынке я не стал гнаться. Я сел у рыбного ряда и подождал, пока человек купит рыбу.
Он купил. Все, кого пугают у стенки, потом покупают рыбу. Не знаю почему. Может, от нервов. Торговка завернула ему леща в бумагу и сунула в сумку — широкую, клетчатую, с молнией, которая не застёгивается до конца. Хорошая сумка. В такой сумке можно жить.