что только рядом с ним я могу быть в безопасности.
Дом Германа стал моей крепостью. И,
как ни странно, моей золотой клеткой, ключи от которой я отдала сама.
Мое сердце затрепетало, когда он
сам предложил мне уехать в ту ночь с ним. Я согласилась, хоть до конца так и не
доверяю. В тот миг я подумала: Власов либо убьет меня, либо я наконец буду в
безопасности.
На цыпочках прохожу на кухню,
пытаясь напугать, но он замечает меня в отражении белой глянцевой кухни. Делаю
вид, что ничего не собиралась делать и просто сажусь за стол, наблюдая как Герман
сам готовит кофе в турке.
Очень ароматный.
И это я про кофе сейчас.
Сам же хозяин дома вальяжно
оборачивается с круассанами на тарелке и мило улыбается в знак приветствия. Его
серые глаза блестят и мне чертовски нравится такая непринужденная и уютная атмосфера.
Германа в трениках и в домашней футболке я вижу впервые и мне так нравится
больше, чем в деловом костюме.
— А ты не боишься, что я сбегу так
же, как и от них? — не могу не подкалывать его при каждой встрече и проверять
на прочность.
Я, конечно, помню, что плела всякую
чушь в лесу, но хорошо, что не додумалась в любви признаться. Я ведь не люблю.
Точно не люблю.
Тогда какого черта я веду себя как
влюбленный подросток рядом с предметом обожания? Я ведь помню, как обрадовалась
в лесу, когда поняла, что это Герман, а не бандиты. Да я бы его расцеловала
тогда, если была бы в состоянии.
— Думаю, ты бы уже сбежала, если
хотела. Люба тебя не держала. Как ты себя чувствуешь? — его голос ровный и
абсолютно спокойный.
— Лучше. Хожу, не дрожу. Кстати,
как там Люба? — Меняю тему, делая первый глоток. Кофе обжигает, но согревает
изнутри.
— Скучает. Говорит, что за столько
лет наконец с кем-то поговорила по душам. С трудом верится, но пусть так, —
Герман странно смотрит в мою сторону, пока я делаю первый глоток кофе.
— Почему с трудом?
— Люба даже со мной не хотела
обсуждать случившееся, а тут посторонний человек, которого она в дом впускать
побаивалась изначально.
— Она просто боялась и до сих пор
боится, — пожимаю плечами, хотя внутри сжимается тяжелый комок. — Думаешь,
легко скрываться столько лет и жить зная, что ты умерла для всех.
Вспоминаю наш с ней разговор и
становится не по себе. Во всей этой суматохе я совершенно о ней забыла, а мы
ведь действительно сдружились.
— Думаю, тяжело, — Герман опирается
бедром в столешницу.
— Вот. Ей бы куда-то переехать, —
стараюсь вообще не смотреть на своего собеседника, а сконцентрироваться на
проблеме новой подруги.
— Она никогда не бросит могилу
мужа. Кладбище недалеко. Она каждые две недели туда ездит и не важно дождь,