— Зря ты так, там было с чем поработать. — Вера с тоской облизывает чистую чайную ложку.
— Как насчет… чая? — Я развязываю передник и бросаю его на спинку стула. — Липового.
Она пытается корчить недотрогу, но этот блеск в глазах мне ни с чем не перепутать.
— Ой, ты знаешь, для липового чая я что-то не в голосе. — Молька схватывается на ноги и отбегает на середину кухни. — Простыла. В ледяном душе.
Я пожимаю плечами, секунду раздумываю…
А потом подхватываю резинку трусов большими пальцами и стаскиваю их вниз, чтобы потом отшвырнуть ногой хер знает куда.
Вера сначала глупо хихикает, потом сглатывает и густо краснеет.
А что? Я в полном порядке, природой не обижен, обрезан.
— Червинский, ты дурак, — бормочет адская козочка, и продолжает уверенно пятиться в коридор.
— Неа, я твой будущий муж и по твоему же совету собираюсь испытать будущую жену на прочность. И, кстати, — я веду бровями, когда Верочка оказывается на распутье между двумя дверьми, — сейчас направо.
В глазах моей адской козочки явное сомнение. Она тяжело дышит, и я не без удовольствия наблюдаю, как она пытается не позволять взгляду сползать ниже моей груди. Ладно тебе, Молька, ты же не девочка — теперь я это точно знаю. И мне, строго говоря, плевать, кто было до меня и в каком количестве. После нашего секса она забудет их имена и все, что было до меня. Мой коварный план прост и, к счастью, хорошо реализуем: я затрахаю ее до состояния «не могу жить без этого мужика». У меня есть масса примеров, когда женщины после первой же ночи прирастали ко мне намертво.
Когда в кровати полный порядок, все остальное — просто дело компромисса и привычки.
А Мольке, судя по тому, как она на меня действует, я буду прощать многое. Черт, я уже прощаю ей столько, сколько не терпел ни одну женщину. Страшная штука любовь.
— Сегодня, женишок, ты очень зря выгуливал Сеню, — фыркает Молька, и с победным кличем скрывается за левой дверью.
Я торжественно улыбаюсь, жду секунду — и под возмущенный аккомпанемент Мольки, переступаю порог.
— Ты лгун, — шипит она, отступая спиной к постели.
— Это была демонстрация моего ума, — подмигиваю я, тесня ее дальше к «полю боя». — Надоело слышать, какой я бестолковый, а одна ты — Эйнштейн.
— А трусы ты снял ради какой демонстрации?
— Это чтобы ты перестала избегать знакомства с Семеном, — посмеиваюсь я.
Молька закатывает глаза, а я бессовестно пользуюсь моментом, чтобы поймать ее за руку и подтащить к себе. С оглядкой на то, как недвусмысленно она звала меня на чай, огромные от страха глазища намекают, что моя адская козочка растеряла свою спесь, и лучше бы мне не стоять в чем мать родила так близко к ее коленям. Но уже поздно метаться — у меня встал. И Вера вздрагивает, когда я нарочно крепко вжимаюсь бедрами в ее живот.