— Вынеси это в мусор, Червинский.
— Ты издеваешься? Я лучше поцелую Чужого, чем притронусь… к этому.
Вера вздыхает, быстро заканчивает с Лизой и передает мне девочку, чтобы через секунду подсунуть под нос грязный детский подгузник. Наверное, когда святой Сульпиций плевал на Сатану[1], у последнего было такое же жалкое и полное отчаяния лицо, как у меня сейчас.
— Червинский, завтра я поеду покупать малышке кроватку и прочую мебель, а ты останешься здесь, потому что кто-то должен присматривать за мамашей, чтобы она не натворила дел. И тебе придется переодевать девочку самому. Я, знаешь ли, сомневаюсь, что она умеет это делать.
— Ну как-то же она справлялась с ней пару недель, — неуверенно говорю я.
— Ты забываешь о Наташе.
— Я вообще не думаю, что она существует.
Вера забирает ребенка и теснит меня к выходу, посмеиваясь над тем, что я несу подгузник перед собой на вытянутой руке.
— Знаешь что, адская козочка, — я переступаю порог, — не все мужчины умирают от умиления на детские… неожиданности.
А про себя добавляю, что пока совсем не уверен, что это вообще «неожиданности» моего ребенка.
Сказать, что ночь проходит плохо — значит, не сказать ничего.
Бель и девочка разместились в третьей комнате, где обычно ночуют мои друзья, когда остаются после наших холостяцких посиделок. Мы с Верой в моей спальне через стенку, и примерно через час начинается сущий кошмар, потому Лиза громко плачет, а в ответ на ее крик нет и намека на шевеление. Хорошо, что мы с Верой так вымотаны новостями и событиями прошедшего дня, что я даже не пытаюсь еще разок заявить на нее постельные права, иначе точно покрыл бы матом всех. Кроме невинного ребенка.
Несколько минут мы просто лежим в постели, надеясь, что у мамаши все-таки проснется инстинкт. Ну или банальная совесть. А потом адская козочка все-таки выбирается из постели.
— Знаешь, я ее за хвост и на солнце вышвырну, если только это… женоподобное существо спит.
И она таки спит.
Девочка разрывается чуть ли не до красного цвета, а Бель просто спит, как ни в чем не бывало. Причем даже благой ор Веры не производит никакого эффекта. Только когда грубо трясу ее за плечо, замечаю причину внезапной глухоты: она заткнула себе уши!
Бля, такие бабы реально существуют?!
Как можно? Даже у меня — черствого мужика, сердце дрогнуло, когда услышал детский плач.
— Я просто… — сонно оглядывается Бель, пытаясь сесть.
— Ты просто очень крепко спала, — подсказывает адская козочка тем самым тоном «Верочки», от которого у меня до сих пор нет-нет — да и сожмутся яйца.
— У меня болела голова! Я устала!