— Эй, — тихо зовет меня он и, аккуратно взяв за подбородок, поднимает на себя мой взгляд. — Нам не нужно делать то, чего ты не хочешь. Мы могли бы поехать ко мне и целоваться всю ночь на пролет. Можем даже посмотреть шоу, если ты этого хочешь. То глупое, которое ты включала на прошлой ночевке.

Нет, смотреть телек я точно не хочу. Просто целоваться тоже.

Пока размышляю, Оуэн поднимается на ноги прямо вместе со мной, из-за чего мне приходится обхватить его ногами и, схватив мой телефон, выходит из комнаты, ведя нас через всю церковь обратно к выходу. Я утыкаюсь носом в его шею, с блаженством вдыхая аромат его парфюма вперемешку с тем самым запахом, который есть только у него. Он такой теплый, такой уютный и прямо сейчас такой… мой?

На улице стало еще темнее и, когда Оуэн ставит меня и достает из моего кармана ключи от байка, я смотрю на них, как на какую-то диковинку. Смогу ли я водить, будучи в таком трансе?

— А, да к черту, — рявкает он, снова подхватив меня на руки так быстро, что ключи выпадают из моих рук, со звяканьем падая на землю.

Он сажает меня на мотоцикл и, встав между моих ног, вновь целует меня. Из меня вырывается стон, прошло несколько минут с нашего прошлого поцелуя, однако я уже успела соскучиться по этим сочным губам. Какой же он прекрасный на вкус, а его язык такой нежный и бархатистый, целует меня так лениво, что не могу перестать тяжело дышать, хватаясь за воротник его одежды.

Оуэн проходит руками по моим бедрам, по талии, цепляет края топа и поднимает его. На мне нет лифчика, сосков сразу же касается легкий вечерний ветерок, заставляя их твердеть. Я ахаю, когда он берет один из них в рот, сжимая рукой вторую грудь. Еще два года назад Джексон сказал мне, что обожает мою грудь, он восхищался ею, сжимал, гладил и целовал так долго, что я почти плакала от желания получить нечто большее. Хоть я и являюсь среднестатистической по росту и весу девушкой, грудь у меня не самая выдающаяся, всего лишь единичка, но, когда этот мужчина наслаждается ею так жадно, не могу и подумать о том, что не сексуальна.

— Оуэн? — зову его я, захлебываясь собственными словами.

Он отстраняется и выпрямляется. В этой полутьме кажется таким потрепанным, грудь тяжело вздымается, волосы стоят торчком. Облизнув губы, он снимает очки, осторожно кладя их в отсек на байке и, потянувшись руками за спину, тянет свое поло вверх, обнажаясь передо мной. На фоне разрушенной церкви Оуэн выглядит, как павших ангел или сын дьявола, не зная, но таким греховным, и мне хочется поддаться этому греху, взять с него все, даже если придется гореть в аду.