— Как увидел мои тяжелые груди, мои тугие бедра — взгляд Эндира затуманился, руки потянулись… — Гимтар дернул себя за бороду. Он не хотел этого слышать, но и прервать Столхед был не вправе.

Воительница посмотрела Гимтару прямо в глаза.

— Можешь гордиться братом. Всё так: и суровый, и непреклонный, и законник. Груди мои были тяжелы, а бедра круглы потому… Я легла на свадебное ложе непраздной…

Дышать стало нечем и Гимтар с шумом и всхлипом вдохнул. Дернул за бороду с такой силой, что выступили слезы.

— Непраздна! Непраздна⁉ Но ты… ты сказала… что с первой кровью все вышло…

— Я солгала. Мой муж… твой брат… Эндир не касался меня. Он взял с меня молчанием, затворил мои уста и забрал новорожденного сына. Отослал меня к отцу. Твой брат сказал, что согласен жениться на землях алайнов… Я не хотела Эндира, не могла быть с тобой, верная слову… Спрашиваешь, как я жила? — вновь горько усмехнулась Столхед и вытащила кинжал, любуясь лезвием. — Меня спасла молодость, гордость. И война: ей я стала матерью. Ей, и своим воинам. А дикари-северяне мочились от ужаса в своих лачугах, поминая мое имя!

Гимтар развернулся, бросив через плечо.

— Мне нужен жертвенник.

— Куда⁉ — окликнула Столхед. — Штаны одень. Пойдем вместе.

В горах развиднелось. Рассветная дымка еще пряталась среди скал. Алый восход грозил ненастьем. Гимтар, повернувшись лицом к родовой горе, кропил кровью барана жертвенный камень. У его ног на колени опустилась Столхед, молча поминая ушедшего мужа.

«Что же ты не сказал мне, брат? Что же ты молчал… Столько лет… И даже на смертном ложе… ни слова, ни взгляда. Утаил…»

Он вспомнил багровое, злое лицо брата, толстые вены на висках, пузырящуюся пену. Вспомнил, как в предсмертьи дан Дорчариан тряс его с Остахом за ворот, как глупых щенят.

«Мы так и не нашли, кто убил тебя, брат. Я так и не омыл клинок местью».

Столхед застыла рядом, наблюдая за потеками жертвенной крови. Злость, смятение в груди Гимтара сменились давно забытой робостью и нежностью. Он вспомнил, как счастливый Эндир кропил водой из священного источника маленького, голосящего на все горы окрест, Рокона; вспомнил первые шаги близнецов в зимнем стылом Декурионе.

«Ты велик, брат!»

Танас был пуст, и вдруг наполнился; был старым опасным дворовым псом, и вдруг стал хозяином. Танас Дана Дорчариан тяжело опустился на колени перед жертвенником рядом с Девой Алайны.

«Рокон… — мой сын, — попробовал мысль на вкус Гимтар, привыкая к невозможному. — Мой сын, моя кровь. Правый и Левый — мои внуки… Благодарю, брат! Да будет легок твой путь!»