С одиннадцати пошли люди с улицы, и усидеть за кассой мне уже не давала «Амфибия». Перед всяким, кто подходил к двери, она толкалась мне в запястье, секундная стрелка спотыкалась, и я шёл встречать сам. Встречал их и Ларисин закон. Изнутри к стеклу, под колокольчиком, была приклеена крышка от коробки «Ладьи» с надписью маркером «Ночью — с улицы. Ноги вытирать. Без исключений.» Ноги вытирали все, наши тоже.
— Я сюда, между прочим, ходил, когда тут ещё Ларисина мама торговала, — проворчал Лузгин, но обе ноги вытер.
Жека пришёл со жвачкой за щекой, Савва — замотанный длинным серым шарфом до самых глаз, следом Серый. Потом подтянулись двое перекупщиков, сдавших Ларисе свои лоты ещё в четверг, и мужики из гаражей, куда Жека с Ромычем всю неделю разносили весть про ночь. Остальных я знал только в лицо, по ноябрьскому залу. Лотов эти люди не сдавали, шли покупать. Их двери до будущего ноября в зал не ведут, а двери держателя зимой, как оказалось, пускают всякого, кто видит плашки и пришёл на торги, если хозяин двери не против.
Кто плашек не видит, тому дорога одна — гостем. Гостей у нас называют у витрины, до полуночи, и называет тот, кто привёл или позвал, он за гостя и отвечает. Один из гаражных так и сделал. Подвёл к самовару в витрине женщину в лисьей шапке, назвал её по имени и добавил: «Гостья, со мной».
Ромыч пришёл последним из своих, без лота, и сел на подоконник у батареи.
— Я посмотреть, как платят. А там, может, и сам решусь, — объяснил он, стягивая шапку.
Без четверти двенадцать «Амфибия» толкнулась снова. Я открыл, и вошёл Гладких, один, пешком, в тёмном пальто. Прочитав правила на крышке от своей же коробки, он вытер ноги всерьёз, сначала правую подошву, потом левую, без улыбки и без всякой обиды.
Лузгин смотрел на это от прилавка с таким удовольствием, с каким другие смотрят хоккей.
— Левую бы ещё разок, — посоветовал он. — На Ильича нынче соль сыплют.
— Чужие правила дешевле соблюдать, чем оспаривать. — Гладких вытер левую ещё раз.
Руки ни я ему первым не подал, ни он мне.
— Добрый вечер, Максим, — поздоровался Гладких. — Мои в подсобке?
— На полке, Станислав Игоревич, — ответил я. — Носильщиков у нас нет, свои лоты все носят сами.
Коробок Гладких не носит. А вот авоську, оказалось, носит! Он вынул её из кармана пальто и у полки сам уложил туда ложку, ступку, разводной ключ, машинку для стрижки и штангенциркуль в деревянном футляре. Так, с авоськой, и встал в дверях подсобки ждать полуночи.
Без пяти двенадцать стрелка споткнулась ещё раз, и к фонарю подкатила «Газель» с крупным «ВЫВОЗ» на борту и номером для заказов под ним, помельче. Аглая вошла в рабочей куртке, с ключами на карабине у пояса, и вытерла ноги быстро и деловито, будто и это входило в её смету. Она повернулась к самовару, и Гладких из подсобки задержал взгляд на её спине. Написано там было то же «ВЫВОЗ», что и на борту.