— Три кнопки слева, — Кузя ткнул в них пальцем, — и на них вся песня. Правой — напев. А мехи дышат, их ведут, а не таскают.
Он сыграл куплет медленно, и Жека на табуретке распрямился, будто из спины у него вынули гвоздь. Закинул ногу на ногу и даже нагнулся поднять с пола крышку от сахарницы. Кузя тоже не горбился и колени не тёр.
Но стоило Кузе свести мехи, а мне повторить на своей, как Жека схватился за поясницу, Кузя за колено, оба разом. Три ноты у меня прошли, а в четвёртую, сколько я ни целился, не попал.
— Кузьма Прохорович, — Жека сделал невинное лицо, — вы ему ещё разок покажите. Медленно. А то он не понял.
Кузя засопел, но «ещё» есть «ещё», и он сыграл ещё раз.
Так и пошло. Играл Кузя — и у всех на кухне становилось легко. Повторял я — и у всех снова ныло. А Жека, выждав, просил «ещё разок, для наглядности», и Кузя ворчал на обоих и играл.
— Методист выискался, — бурчал Кузя на Жеку и тут же поворачивался ко мне: — Мехи веди, а не дёргай. Ты не насос качаешь.
Слух у меня оказался верный, фальшивую ноту я слышал сразу, как на приёмке слышу фальшь в честном с виду голосе. А вот пальцы от слуха отставали на полкнопки, и ставить их Кузе приходилось руками. Брал он мой палец своим, сухим и жёстким, и вжимал в нужную кнопку, пока я не запоминал её кончиками.
Когда за окном посинело и Кузя в который раз показывал «для наглядности», у меня зажужжал телефон. Звонила мама.
— Я кофту глажу, синюю, к ночи, — сказала мама вместо «алло». — А у тебя там что, праздник?
— Урок, мам. Учусь на гармошке, — ответил я.
— На гармошке? — переспросила мама, и по стуку я понял, что утюг она поставила на подставку. — Ну учись. А я, ты не думай, на галерее в тот раз молчала и сейчас помолчу. Всё, у меня утюг остывает.
Когда стемнело совсем, Кузя поставил чайник и как хозяин сам разлил чай по кружкам. Тянуть дальше было некуда, и я сказал ему остальное.
— Кузьма Прохорович, — начал я, — на продаже будет человек, которому нужно, чтобы вы закричали. Чем он вас заденет, не знаю. Может, назовёт при всех Кузей Пятьсот, да с ухмылочкой.
— Это кто ж меня так⁈ — Кузя грохнул кружкой по столу, и Жека пролил чай себе на колени. — Да я этому…
— Вот этим голосом, — остановил я его, не повышая своего. — Крикнете так в зале — и продавать вашу гармонь будет некому.
Кузя уставился в кружку. Думал, видно, о своих четырёхстах тысячах.
— Пошёл лот — ни слова, — продолжил я. — Я буду у помоста, рядом с вами сесть не смогу. Попрошу посидеть с вами одну женщину, Сорокину. Она в ту ночь сама покупает, ей шуметь тоже нельзя. Если что, подержит вас за локоть.