— Да, Беляев, — ответила Нина.
— Нина, про часы прадеда лучше спросить Гладких после последнего удара, — сказал я. — Тогда спуститесь с галереи и подойдите к нему. Я тоже собираюсь задать ему вопрос, только при всём зале.
— Я часовщик, Беляев, а не болельщик, — отрезала Нина. — С галереи кричать не собиралась. — В трубке щёлкнуло, будто она закрыла крышку часов. — Но первой к нему не пойду. Сначала послушаю, что он вам ответит, а потом спрошу сама.
— Тем лучше, — ответил я. — Болельщиков у меня и без вас полный первый ряд.
Нина фыркнула в трубку. Это у неё было почти смехом.
* * *
Дверь у Кузи была прежняя. Три замка, цепочка и листок с субботами на скотче. Строчку «Сб., юбилей, в три» Кузя уже перечеркнул, жирно и дважды.
Я постучал, а Жека топтался у меня за спиной. Замки ещё не шевельнулись, но Кузя из-за двери уже спрашивал:
— Куда теперь?
— Учиться, Кузьма Прохорович, — ответил я. — На продаже ваше правило будет на мне. А играть я не умею. Научите.
Кузя притих. Замки открылись по одному, щёлк, щёлк, щёлк, и звякнула цепочка. Он стоял в проёме в пиджаке поверх майки и за косяк держался крепко.
— Тебе? Играть? — Кузя оглядел меня, будто я принёс сдавать телевизор без кинескопа. — Ну, раз на тебе… Заходи. И этот пусть заходит.
Кузя рассадил нас на кухне по табуреткам и начал с главного:
— Урок, он тоже денег стоит. Это тебе не… — Тут он осёкся и загнул палец. — Научить — значит показать. — Загнул второй. — Показать — значит сыграть. А за игру взять… — Третий палец он загибать не стал и повернулся к гармони, которая стояла у окна на отдельной табуретке. — Плакали бы мои четыреста тысяч, — выговорил Кузя с отвращением. — Даром научу. Тьфу на вас обоих.
Я не подсказывал. Вчера за столом решать за Кузю пришлось мне, а тут он додумался сам, на своих пальцах.
Когда я вынул из рюкзака гармошку, Кузя растянул её, послушал сип и ткнул западающую кнопку.
— Ящик из-под гвоздей, — вынес приговор Кузя. — Голос, правда, есть. И не врёт.
Поддев кнопку ногтем, он сунул под неё кончик шила из ящика стола и что-то прижал большим пальцем. Минуты не прошло, а сип пропал и кнопка встала на место. Было видно, что свою гармонь он полвека латает сам и никому не доверяет.
— Что учить будем? — спросил я.
— Что скажу, то и будешь, — отрезал Кузя. — Меня всю жизнь просили «сыграй», а чего играть, выбирал я сам, и никто ни разу не пикнул. Ну, именинницам уступал. Одну выучишь, зато целую. «Ой, мороз».
— Её и хотел, — кивнул я. — Я вчера всю песню на ваши басы смотрел.
Кузя хмыкнул, то ли одобрил, то ли не поверил, и взял свою гармонь.