Один раз терпения всё же не хватило, и я поднял глаза на галерею. Мама в синей кофте стояла у резных перил рядом с Ниной, вся подобравшись, как на родительском собрании, когда вот-вот дойдут до её сына. Свёрток в фольге она сунула мне ещё у прилавка, едва пришла, и две котлеты на хлебе я там же и съел, стоя. После первого удара будет не до еды.
Тут вдоль первого ряда пошёл Кирилл. Шёл вежливо, ни на ком не задерживаясь, вроде как вышел человек поздороваться с гостями продавца. А возле Кузи взял да и остановился, в шаге от меня. Люди «Ладьи» однажды уже стояли под Кузиной дверью, а в том подъезде старое прозвище помнит любая соседка.
— Кузя Пятьсот? — уточнил Кирилл, будто сверял фамилию по списку.
Кузя поднял на него глаза. Вечером, у себя на кухне, он от этого прозвища грохнул кружкой по столу.
Сорокина потянулась правой рукой к его локтю.
— Пятьсот, — ответил Кузя вполголоса, ни на волос громче, чем велено. — А вам, молодой человек, и за так не сыграл бы.
Вот такого я от Кузи не ждал и еле удержался, чтобы не хлопнуть его по плечу.
Кирилл ушёл к столу «Ладьи» тем же шагом, каким пришёл.
И Надежда Аркадьевна взяла с кафедры рабочий молоток и ударила. Звук ушёл под потолок, а за ним по залу, стол за столом, гасли разговоры, как окна в доме после полуночи.
* * *
Почти час шли мелкие лоты, одиночки да Дома, чьи строки теснились в самом низу табло. Вела их Надежда Аркадьевна сама, своими словами, как вела задолго до меня. «Ладья» сбыла ложки с подстаканниками за минуты и, как всегда, получила за всякую вещь вторую цену.
Пашнин, сухой, седой, в пиджаке на размер больше, поднялся на помост около четверти второго и поставил на кафедру жестяного попугая. Заводская штамповка, не бог весть какая редкость, на приёмке я дал бы за такую от силы две тысячи. Лист Пашнин прочёл сам, и над помостом повисла плашка:
Предмет: попугай.
Свойства предмета
Что делает: в руках хозяина говорит то, что хозяин хотел сказать, а не то, что сказал.
Зарок: хозяину при нём не врать. Соврёшь сам — замолчит навсегда.
Вторая цена: 7 очков.
Пашнин снял попугая с кафедры и посадил на ладонь.
— Не меньше пяти тысяч, — назначил Пашнин.
— Хоть бы десять, — поправил попугай его голосом, только жестяным, будто из ведра.
Пашнин и бровью не повёл. Деньги он считал всю жизнь и стыдиться их не привык. А соседние столы заулыбались.
Первым не утерпел Мухин, грузный, с красной шеей над воротником, и приподнялся над столом «Медного квадрата».
— Семь тысяч! — гаркнул он на весь зал. — Мне при такой птице врать незачем!
— Слышу, Борис, — отозвался Пашнин.