— Квитанция у нас с вами общая, — предложил я Тюрину. — Здесь вдвоём и закроем.
Откажись Тюрин теперь, после собственного обвинения, — и зал решил бы, что он солгал. Тюрин остался у кафедры. Гладких тоже поднялся со своей лавки и подошёл. Про ручку он был наслышан давно, а случай посмотреть на такую своими глазами выпадает не каждую ночь. Кирилл двинулся следом.
Под чертой я написал: «Лот от сдатчика не принят».
Ручка на точке налилась тяжестью, и я отвёл её от бумаги. Буквы поползли под моей строкой, на чистом, крупные, кривые, с чужим наклоном. Тот же наклон, что во вторник у строки «Вещь не моя. Продать велели».
«Слышал. На лестнице».
Ниже бумага осталась чистой. Моей рукой не вышло ни буквы.
Кирилл уставился на Тюрина. Выходит, Тюрин и своим не сказал, что на лестнице всё расслышал. Гладких наклонился над квитанцией, сравнил новую строку со вторничной и выпрямился.
— Рука его, — сказал он тем голосом, каким зачитывают заключение. — Значит, слышал.
Я развернул квитанцию к Тюрину. Во вторник он зажимал уши, а сейчас руки у него висели вдоль куртки. Он посмотрел на первую лавку, на Капитолину Фроловну, и прочёл свою строку сам, вслух:
— Слышал. На лестнице.
Кто-то на задней лавке присвистнул. Тюрин взял у меня шариковую и подписался крупно, криво, с тем же наклоном. Я расписался следом и развернул квитанцию к Кириллу:
— Ознакомьтесь.
Кирилл разглядывал не строку и не Тюрина, а мою шариковую.
Тюрин пошёл обратно к галерее и у первой лавки сбился с шага. Капитолина Фроловна не сказала ему ни слова. Гладких с Кириллом вернулись на свою лавку, и Кирилл в сторону Тюрина даже не повернулся.
Ставки с лавок пошли сразу.
— Десять, — буркнул Ощепков, перекупщик с барахолки, не вынимая рук из карманов.
— Двенадцать, — отозвался с третьей лавки старик в толстых очках, и жена его закивала над клубком. Ощепков тут же набавил до шестнадцати и посмотрел не на пельменницу, а на Капитолину Фроловну.
— Шестнадцать у Ощепкова, — объявил я. — Цену и покупателя называет хозяйка. Капитолина Фроловна?
— Таньке, — тихо отрезала Капитолина Фроловна из-за ладони. — Пятнадцать, как говорила. Ей лепить, а ему только перепродать.
Ощепков пожал плечами и сунул руки поглубже в карманы. Таня поднялась с лавки.
— Зачем вам? — спросил я.
— Мне двести штук за ночь лепить, — посчитала Таня вполголоса, — а руки две.
И покосилась на Капитолину Фроловну, а «вдвоём» так и не договорила.
Я ударил Молотком. Таня молча выложила на кафедру пятнадцать тысяч, сотнями и пятисотками. Деньги были пельменные, с заказов. Строка над помостом не загорелась, вещь-то спала.