Лупу я оставил последней из лотов, что вёл сам. Лист её я читал медленно, чтобы Вихарева на первой лавке всё расслышала:
Лупа ручная, в латунной оправе.
Что делает: под ней видно, чьей рукой сделана вещь.
Зарок: что увидел — скажи вслух, чья работа.
Откуда: кабинет мужа хозяйки, атрибутора каслинского литья и уральского камня.
— Видно, говоришь? — подал голос Ощепков. — Покажи.
Отвечать на такой вопрос лучше всего делом. Я взял лупу с табуретки и протянул к нему свободную руку:
— Варежку дайте.
Ощепков подумал и кинул мне серую шерстяную варежку с вытянутым большим пальцем.
Я навёл лупу на манжету и про зал забыл начисто. Шерсть под стеклом ожила. Руки ходили над петлями, прозрачные, будто нарисованные пальцем на запотевшем окне. Манжету вязали широкие, неспешные руки с распухшими суставами, и петля у них выходила свободная. А с середины ладони вязали уже другие, помоложе. Эти тянули туже, и петля у них ложилась мелкая и плотная. Лиц и имён лупа не показывала, только руки за работой. Чтоб меня! Я смотрел, как вязали варежку, которую Ощепков таскает на барахолку!
Только любоваться молча зарок мне теперь не давал.
— Две пары рук вязали, — сказал я вслух. — Одни начинали, петлю клали свободно. А с середины ладони взялись другие и потянули туже.
Я кинул варежку обратно. Ощепков повертел её и натянул.
— Мать начинала, — проворчал он. — Жена довязала.
По лавкам прошёл смешок, а Ощепков ещё долго разглядывал свой большой палец.
— В скупке «Деньги сразу» за эту лупу давали цену латуни, — сказал я. Кирилл на лавке «Ладьи» нашёл себе срочное дело в планшете. — Ниже ста двадцати тысяч лот не пойдёт, — продолжил я. — Эту нижнюю мы с хозяйкой назначили в четверг, при поручении. Лупа эксперта с именем и без всякого чуда стоит у коллекционеров тысяч тридцать. А кто будет ею работать, тот отобьёт её за три-четыре заключения, ведь заключение о том, чья рука сделала вещь, стоит как месячный заработок. И хозяйка просила продать её как мужнин инструмент, а не как латунь.
Вихарева на первой лавке кивнула.
Гладких встал, подошёл к кафедре, отсчитал из пачки сто двадцать тысяч и положил, даже для приличия не поторговавшись.
— Зачем вам? — спросил я.
— Работать, — ответил Гладких.
Вихарева убрала пресс-папье в ридикюль и защёлкнула замок. Молоток опустился, и над помостом проступила строка:
Передача состоялась. Провёл: Беляев. +40 очков.
Лавки загудели, такую строку над помостом увидишь нечасто. Я отдал лупу Гладких. А рюкзак с моей собственной лупой стоял у ног, привалившись к штанине, и от бокового кармана вдруг потянуло теплом. Я нагнулся, подхватил карман ладонью, а он тёплый и тяжёлый, словно туда сунули нагретый на батарее камень. Не зря, выходит, я до удара пробовал лот на варежке Ощепкова. Теперь и моя лупа покажет, чьи руки делали вещь. На радостях я чуть не улыбнулся самому Гладких.