— Документы ты примешь?
— Да.
— И оформишь приём на работу?
— Да.
— Хм! — Жлобинский покрутил головой. — Ты и швец, и жнец, и на дуде игрец?
— Что-то типа того, — сказал, вздохнув я.
— А откуда ты знаешь, как всё это делать? Вот я, например, ни бум-бум. Там же приказы нужно печатать, в трудовую книжку записи вносить… У меня, допустим, и трудовой нет.
— Заведём. Разберёмся. КЗОТ я купил. Мама алгоритм действий мне расписала.
— Чёрт! — он снова покрутил головой. — Ты же в десятом классе. Школьник. Какой такой алгоритм? Какой КЗОТ?
— Что вас смущает? — нахмурился я.
Он был старше меня на пять лет и по нынешним нормам, я обращался к нему на «вы». Но по моим взрослым мозгам, он был молод, так как ещё учился на третьем курсе Политеха. А Степанской, кстати, учился на таком же курсе в ДВИМУ. По стопам Пояркова пошёл.
— Меня всё смущает, — сказал Жлобинский.
Меня, честно говоря, тоже всё смущало. И больше всего меня смущало моё психическое состояние.
С того момента, как сюда попал, я существовал словно в водовороте. В водовороте событий, которые происходили со мной и вокруг меня. Про такое я и читал, и сам испытывал, когда ты живёшь-живёшь, и вдруг случается что-то, что переворачивает твою жизнь. Например: болезнь близкого человека, неожиданное попадание под сокращение, «наезд» бандитов, попадание на войну.
Тогда разум словно проваливается в туман и кажется, что всё то, что происходит, происходит не с тобой. Возникает ощущение, что можно проснуться, и всё вернётся на круги своя. Но ты не всё просыпаешься и не просыпаешься, но что-то делаешь и делаешь, словно и не ты, а кто-то за тебя.
Сейчас к тому, что я очутился в другом мире, добавилось и то, что я могу исцелять, но не исцеляю. И это угнетало психику. Мне было жалко людей. Всегда было жалко. Поэтому и пытался в той жизни овладеть различными, в том числе и восточными, способами воздействия на человеческие организмы с помощью нетрадиционной медицины. Но достиг, откровенно говоря, не многого. Не уделял достаточно времени. Зато сейчас…
Однажды, еще в той жизни, мне приснился сон, что какой-то мальчишка провалился под лёд. И я побоялся броситься за ним в воду. Лёд, почему-то, оказался такой толстый, что я, лёжа на краю проруби не мог достать его рукой и, прыгнув вводу, не смог бы выбраться на лёд. Я пытался до него дотянуться, а мальчишка барахтался-барахтался, его лицо, почему-то, всё время было в воде, и, когда я всё-таки уже решился прыгнуть в прорубь, перестал барахтаться.
Это был всего лишь сон, но мне было так тяжело, когда проснулся, что я долго вспоминал его и спрашивал себя, почему я не прыгнул сразу, а струсил и пытался схватить его за руку, понимая, что это бесполезно. Странное было ощущение на душе. Вроде бы, всё это происходило во сне, а чувствовал я себя последним подлецом очень долго. Да и сейчас порой сон этот вспоминался и на душе становилось тяжело.