— Я понятия не имею, на что пишут в НКВД, — произнес несколько озадаченный Каганович.

— Тогда и черт с ним. — Улыбнулся Тухачевский. — Будем считать, что шутка не удалась.

— Чай? — Решила проявить некоторую заботу Нина Евгеньевна.

— Буду вам очень благодарен, — улыбнулся Каганович, вешая пальто на крючок вешалки.

Пройдя в комнату и усевшись на диван, Лазарь Моисеевич осмотрелся и удовлетворенно хмыкнул.

— Я так понимаю, вы пришли по делу, а не ради соблюдения формальной вежливости? Может быть, сразу к нему и перейдем? — Спросил Тухачевский. — Вас не смущает, что нас слушают?

— Сейчас нас не слушают, — со все той же шутливой улыбкой сказал Каганович.

— Опасный шаг. — Задумчиво произнес Тухачевский. — Хозяин в курсе?

— Он и отправил. Я хотел с вами обсудить один вопрос, который не желательно освещать при лишних слушателях.

— Вот как? — Спросил Михаил Николаевич, задумчиво наблюдая за своим гостем. «Он врет», — подумал Тухачевский, наблюдая за характерной мимикой, «Как по писанному. Вопрос только в чем. Нас записывают или Сталин не в курсе?» — И что же это за вопрос такой, что сотрудникам ГУГБ НКВД о нем знать не стоит? Насколько я знаю, подписку о неразглашении никто не отменял, да и серьезных ребят, преданных делу, не так чтобы и мало, особенно в органах, чтобы помочь оступившимся. Даже тот же Ежов, — от упоминания Николая Ивановича Каганович скривился. — Что? Он вам не по вкусу?

— Вы же сами его так отрекомендовали, что хоть сразу расстреливай. Партия заинтересовалась вашими заявлениями и стала проверять Ежова Николая Ивановича.

— Значит все подтвердилось?

— Иначе с вами бы никто не разговаривал. Дали признательные показания. Выдали соучастников. Проверили. Осудили. Расстреляли. Вы же понимаете, что сейчас не те времена, когда Партия может проявлять ненужный гуманизм.

— Почему не понимаю? Я ведь враг. Классово чуждое происхождение. Имперское военное образование. Гвардейский подпоручик Российской Императорской армии. Мне даже не нужно что-то замышлять, чтобы меня подозревали. Достаточно просто быть. Ведь я шикарный кандидат на роль иностранного агента или шпиона. Сколько «гостей» из прошлого сейчас осталось на производстве, в армии и органах? Единицы. Кем их заменяют? Классово близкими выходцами из рабочих и крестьян.

— Вам это не нравится? — Лукаво улыбнулся Каганович.

— Нет, что вы. Это замечательный шанс реализовать творческий потенциал народа. Мне не нравится другое, что замена происходит слишком огульно и без оглядки на подготовку и образование. А вы ведь помните, что нам говорил по этому вопросу товарищ Ленин? С вашего позволения процитирую, — сказал Михаил Николаевич и, дождавшись кивка Кагановича, выдал длинную фразу, рожденную в свое время вождем революции. — «Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. В этом мы согласны и с кадетами, и с Брешковской, и с Церетели. Но мы отличаемся от этих граждан тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами, и чтобы начато было оно немедленно, то есть к обучению этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту.[1]»