— Эта помесь горного козла с ослиной мочой… — Тухачевский поджал губы, демонстрируя лицом высочайшее отвращение к тому, о ком приходилось говорить, — решил принести нас в жертву. Всех нас. И меня, и тебя, и всех наших близких, и весь наш народ.
— Не понимаю. Ты, о чем?
— Путч ну или если хочешь военный переворот не мог быть успешным изначально… — сказал Михаил Николаевич и, отвернувшись к окну, разразился большим, долгим и непростым монологом. Пришлось больше получаса выкладывать перед тяжело сопящим Иеронимом Петровичем детали и увязывать их в единую и непротиворечивую картину. Конечно, было несколько неловко из-за того, что он стоял к Уборевичу спиной, но, во-первых, в окне тот прекрасно отражался, а во-вторых, комкору не было никакого резона нападать. Ему еще жизнь любимой дочери требовалось как-то спасать, а не глупости вытворять. Риск, конечно, был, но он того стоил. Повернуться спиной к смертельной опасности — не самый простой шаг, да еще сохраняя такое спокойствие. На первый взгляд выглядит беспечностью, но Уборевич прекрасно знал, что кем-кем, а беспечным человеком маршал не был. Так что, именно эта поза лучше всего подходила для доведения до Иеронима Петровича большого пакета сведений в психологически сложной обстановке. Но зато, когда Тухачевский закончил и обернулся, на Уборевича было больно смотреть — он был практически раздавлен. — Ты удовлетворен?
— Д-да… — сдавленно произнес тот. — Но что нам делать теперь? Он все знает, — мотнул он головой куда-то в сторону. — А мы все… живые трупы.
— Не дергаться. Вряд ли нам дадут второй шанс. Не заслужили.
— Ты считаешь, что у нас нет других вариантов? — Иероним закрыл глаза и потер переносицу. Его самочувствие серьезно ухудшилось. Стало душно и жарко.
— Да, я так считаю, — спокойно и уверенно произнес Тухачевский. — Мы уже столько всего натворили, что нужно дать людям товарища Сталина сделать свое дело и не усугублять обстановку. Тем более, что мы с тобой солдаты и должны быть готовы отдать свою жизнь во славу своей Родины. Не бледней так. — Скривился Михаил Николаевич. — Лучше займись наведением порядка в делах. Их после расстрела кому-то принимать придется. Давай хотя бы напоследок гадить своим не будем.
Уборевич, мертвенно бледный и осунувшийся, ушел на негнущихся ногах, а Тухачевский подошел к окну, открыл окно, с удовольствием вдохнув морозный воздух, и улыбнулся. «Пора спать», — пронеслось у него в голове. — «Концерт по заявкам радиослушателей закончен».
[1] Роберт Петрович Эйдеман — (1895 г.р.) комкор, председатель Центрального Совета Осоавиахима.