Лев Захарович Мехлис — «честнейший человек Сталинской эпохи». Этот эпитет возникнет много позже. Но уже в те годы, Мехлис вызывал ужас и ненависть в сердцах и душах многих партийных функционеров, потому как относился к той породе людей, которые встречаются редко… очень редко. Смелость. Прямота. Зубодробительная честность. Преданность делу и отсутствие какой-либо жалости к врагам… он смог ярче всего раскрыться в должности Народного комиссара Государственного контроля, которую по воспоминаниям из прошлой жизни Михаила Николаевича ввели только осенью 1940 года из-за попытки навести хоть какой-то порядок в том ужасающем бардаке на производстве, что продолжал нарастать. Но это было в той истории, которую помнил только Тухачевский. А здесь и сейчас этот наркомат существовал по предложению Тухачевского уже с 3 марта 1937 года и Мехлис за эти месяцы стал олицетворять собой Госстрах и Госужас в одном лице.
Он взошел на трибуну и, поздоровавшись со съездом, начал свой доклад спокойным, выдержанным голосом. Но с каждым словом, которое произносил Лев Захарович, тишина в зале становилась все более и более вязкой, а лица мрачнели. Каждая фраза, бросаемая им в зал, опускалась тяжелым камнем. Ведь в своем отчете товарищ Мехлис использовал не только материалы своего наркомата, но и доклад Берии с компроматами. И говорил он не про каких-то там иллюзорных директоров заводов, председателях колхозов или командирах далеких частей. Нет. Если бы он ограничился только ими, чувство ужаса не стало бы таким сильным. Но он говорил о практически всех присутствующих, правда называя их косвенно — так, чтобы догадались только они сами. Ошибки. Слабости. Проступки. Преступления. В том числе весьма жуткие. Все это сплеталось в такой ужасный узор дурманящей паутины, что к тому моменту, когда он завершил свой доклад, делегатам потребовалось несколько секунд, чтобы выйти из ступора и вяло, через силу, начать хлопать. Исключая тех, кто все это уже знал… и был готов, наблюдая за происходящим своим внимательным и холодным взглядом через пенсне. Ведь, фактически получалось, что Лев Захарович в своем докладе озвучил достаточно фактов, чтобы практически половину съезда пустить по этапам, а остальных исключить из партии и выгнать с занимаемых должностей за неподобающее поведение.
Мехлис закончил и ушел с трибуны, уступая место отчетному докладу ревизионной комиссии, который делал Михаил Владимирский. Делегаты слушали его как в тумане. Даже несмотря на то, что Михаил Федорович по сути продолжал тему, поднятую Львом Захаровичем, обобщая ее и «аккуратно раскладывая по полочкам».