— Товарищи! — Громко крикнул Тухачевский, за два месяца, подтянувший испанский язык до уровня, позволяющего ему сносно произносить заранее подготовленные высказывания. — Настает решительный час борьбы с угнетателями и их прихвостнями! И в этот решительный час мы должны отказаться от мелких разногласий и объединиться! Готовы ли вы единым фронтом выступить против ненавистного врага?
— Да! — Самозабвенно заорали зрители, хорошо разогретые предыдущим оратором. А Тухачевский продолжил, крича изо всех сил, чтобы быть услышанным хотя бы представителями прессы:
— Франкисты говорят «Да здравствует смерть»![1] Вот что они на самом деле несут на испанскую землю! Смерть и разрушение! Они стремятся уничтожить, разрушить ваше Отечество ради своих убеждений! И мы должны им ответить со всей твердостью, что умрем, но не отдадим Испанию на растерзание этим палачам! Только мы стоим у них на пути! Мы последняя надежда испанского народа! А потому я уверен — «Они не пройдут»![2] — И, высоко вскинув над головой сжатый кулак и слегка развернув корпус вправо, как бы в сторону инициатора митинга, стал выкрикивать лозунги, мешая испанские и русские слова — El pueblo unido jamás será vencido![3] Viva España libre! Viva la Unión Soviética![4] Да здравствует товарищ Сталин! Ура!
Закончил он свое выступление, скандируя зажигательную строку из песни Серхио Ортеги. На третьем повторе к нему стали присоединяться отдельные голоса, а через полминуты эти слова подхватила почти вся толпа, и опомнившемуся Троцкому оставалось лишь молча пережидать этот взрыв энтузиазма.
— Эль Пэбло! Унидо! Хамас сэра венсидо! — неслось над площадью. То тут, то там началась пальба по небесам из пистолетов и винтовок. Над крышами взмыли испуганные птицы. Одновременно с ними музыканты спешно вскочили в свой автомобиль, оставив на тротуаре добрую половину своих инструментов, и легковушка, весело набирая скорость, покатилось по улице в сторону трибуны.
Внимательно наблюдавший за ними Тухачевский, почувствовал резкий толчок в предплечье, чуть ближе к локтю словно плеснули кипятком, и, уже опускаясь на пол кузова и пытаясь прикрыть раненую руку от валящихся на него тел, услышал долгожданный стрекот «чикагской пишущей машинки».
В тот же день в 17 часов 10 минут в кабинет Джона Пирпонта Моргана-младшего зашел взволнованный секретарь, держа в руках небольшой листок.
— Сэр, вам срочная телеграмма из Мадрида.
— Что случилось? Франко взял Мадрид?
— Нет, сэр. Сегодня в полдень на площади перед отелем Флорида в Мадриде неизвестные расстреляли трибуну руководителей Народного фронта. Площадь не была перекрыта из-за обстановки, поэтому на легковой автомобиль, в котором сидело несколько человек, никто не обратил внимание.