— Будут вам американские гангстеры. Будет и подстраховка с арийскими мордами. Только сами уж будьте любезны, не спугните цель бледным лицом.
— Не переживайте. Ненависть не даст этого сделать.
Три дня спустя, в полдень, Тухачевский, стоя на площади у гостиницы «Северная Флорида», оглядел место предстоящего спектакля и усмехнулся про себя. Еще со времен Гражданской войны Троцкий любил устраивать как бы импровизированные митинги в подчеркнуто демократической обстановке и обращался к толпе с подножки вагона своего бронепоезда или с крыши броневика. Вот и теперь, устроители просто подогнали к краю площади большой грузовик. Гостиница и проходящая вдоль ее фасада дорога остались по правую руку от импровизированной трибуны, а впереди на добрую сотню шагов колыхалось целое море голов. В первых рядах Михаил Николаевич заметил нескольких корреспондентов с фотоаппаратами на штативах. Троцкий стоял около середины левого борта кузова в окружении верхушки POUM и местных анархистов, горделиво сверкая стеклами пенсне. Сам же Тухачевский поднялся в числе последних, и сейчас скромно стоял почти у самого заднего борта, подальше от гостиницы и дороги, где должны были проехать гангстеры. Все действующие лица в сборе, у центрального входа гостиницы уже стояло такси, и трое музыкантов уныло пытались втиснуть свои инструменты в тесный салон фордика.
Наконец Троцкий, решив, что пора начинать, поднял руку, и толпа затихла, приготовившись внимать идейному вдохновителю будущего четвертого Интернационала. И тот не обманул ожиданий. Минут пять Лев Давыдович, разогревая публику, вдохновенно славил собравшихся на площади «бескомпромиссных борцов». Под конец приветственного спича он, как бы спохватившись, поведал, что счастлив видеть «присоединившегося к нам талантливейшего советского маршала Тухачевского». После чего повернулся лицом к Михаилу Николаевичу и со змеиной улыбкой на лице стал протискиваться к нему вдоль борта грузовика для рукопожатия. Репортеры сделали стойку и приготовились запечатлеть исторический момент.
«Ах ты ж гнида», — с веселой злостью подумал Тухачевский. — «Вернее утопить хочешь? Ну, погоди, голуба! Сейчас и я тебя удивлю». Отодвинув в сторону соседа, он сделал шаг навстречу не ожидавшему этого Троцкому и заключил того в объятия, дружески похлопывая по спине. Со стороны эта сценка смотрелась ожившей иллюстрацией к притче о блудном сыне. Вдоволь потискав задыхающегося в его объятиях «друга и соратника» и дав собравшимся запечатлеть в памяти, а фотокорреспондентам на пленке, сей момент трогательного единения, Михаил Николаевич отпустил страдальца на волю и, пока тот ошеломленно пятился от него с приклеившейся улыбкой и злыми глазами, резко взял инициативу в свои руки.