— Резиденция Кристофера Миллера.
Полли!
Голос сквозь три тысячи миль трещал, но ошибиться было невозможно.
— Полли! Я прилетел!
— Привет, Кит! Я знаю, — сказала она. — Мне Эстер звонила ещё вчера вечером. Ты в Вашингтоне?
— Уже по дороге в Нью-Йорк.
— Как всё прошло?
— Удачно.
Пауза. Я почти увидел, как она поднимает бровь.
— Насколько удачно?
— Полли, это не телефонный разговор. Прилечу — расскажу всё.
— Вот это мне уже нравится больше. — В трубке что-то щёлкнуло. — Значит, действительно удачно.
— Как там всё? Как Китти? Как зайки?
— Всё хорошо, цветут и пахнут! Приезжай скорее.
— Завтра вылетаю.
— Ждем! — сказала Полли и повесила трубку раньше, чем я успел попрощаться.
Что ж, у неё это всегда было фирменным приёмом.
В Нью-Йорк мы въехали в начале седьмого.
Город стоял в той большой пробке, которая начинается в пять и кончается в восемь, и последние две мили мы ползли дольше, чем весь Нью-Джерси. За окном текло, гудело, торговало, орало и продавало — и после Москвы это било по глазам почти физически. Особенно наружная реклама.
Девять дней я ездил по городу, где на стенах висели только лозунги. Здесь на стенах висели сигареты, виски, шины, мыло, автомобили и сорок сортов всего подряд, и всё это горело, мигало и требовало купить немедленно.
Я поймал себя на дурацком чувстве, что соскучился.
Возле небоскреба Херстов, «Дипломат» нырнул на подземную парковку с боковой улицы, спустился на два уровня и встал у лифта.
Хэнк выгрузил чемодан, спросил:
— Машина еще понадобится или отпускаю водителя?
— Отпускай. Завтра пусть закинет меня в аэропорт.
Лифт шёл долго, и я успел посмотреть на себя в зеркальную стенку. Вид был так себе: сутки самолёта, пять часов машины, гольф под ветром. Уставший, глаза грустные. Надо смотреть веселее! Сотрудники должны видеть лидера.
Двери разъехались.
Главный холл нашего небоскреба — это тридцать футов мрамора вверх, бронзовые двери, наборный пол с компасной розой и бесконечная стойка регистрации, за которой сидят три девушки в форме.
И на этом мраморе, посреди всего, стояли две.
Эстер и Мардж.
Обе сияющие. Обе явно специально ждали именно меня.
Эстер была в светлом костюме — жакет и узкая юбка, — и короткая итальянская стрижка, которую она сделала зимой, за три месяца окончательно стала её лицом. Открытая шея, открытые уши, тёмно-каштановые волосы, уложенные назад одной волной. Никаких украшений, кроме маленьких серёжек. Она стояла очень прямо, и от неё исходила та особая породистая лёгкость, которую нельзя купить, ею можно только родиться. Длинные ноги, узкие плечи, ни грамма лишнего.