Получается, вся надежда на порядочность Жана. Порядочность Жана, мой чуткий сон и подаренный Катей оберег. Негусто.
Негусто — да. Но куда деваться?
Глава 4
Разбудил холод.
Скользкие щупальца стужи за ночь проникли под одежду и проморозили до самых костей. Тело затекло, руки-ноги онемели, но шевелиться при этом не было никакого желания. Единственное, чего действительно хотелось, — это сжаться в комочек, согреться и ещё самую малость подремать.
Но куда там!
Время действия обогревательного артефакта закончилось, и сейчас покореженный, покрытый патиной медный шар валялся на снегу. Судя по всему, сдох он совсем недавно — сугроб вокруг медяшки подтаял, но заледенеть ещё не успел, да и я окончательно не закоченел. А вот кострище уже запорошило.
Не думаю, что огонь засыпали намеренно, — скорее, ненасытное пламя успело за ночь сожрать все запасенные Жаном дрова, вот и потухло.
Кстати, а сам-то Жан где⁈ И парней что-то не видно и не слышно.
Преодолевая боль в мышцах, я осторожно перевернулся на другой бок; под фуфайку сразу же забрался холодный воздух, и спать расхотелось окончательно.
К утру небо прояснилось, ветер стих и посеребренные инеем деревья стояли совершенно неподвижно. Приютивший нас неглубокий овражек тянулся метрах в десяти от дороги на Лудино, сразу за противоположной обочиной начиналось поле, а дальше в туманной дымке виднелась стена елей и пихт.
Если память не изменяет, миновав этот лес, мы прямиком к селу выйдем.
— О! Лёд проснулся! — Макс откусил от бутерброда и энергично задвигал челюстями, пытаясь прожевать промёрзшую колбасу. — Ну, ты и здоров храпака давить.
Ветрицкий, сидя на своем рюкзаке, что-то втолковывал рассеянно кивавшему Ворону; Жан вольготно устроился на коврике и листал журнал. Судя по обложке, тот самый, который вчера предлагал Николаю.
— Ты где это бутерброд надыбал? — удивился я, кое-как поднимаясь на негнущиеся ноги.
— Вчера как у Федора бутерброды взял, так про них и забыл. — Макс отправил в рот последний кусок и, словно извиняясь, предупредил: — Правда, они в кармане за ночь смёрзлись наглухо.
Я вздохнул и опустился на корточки. Поднялся, снова присел и так пятьдесят раз. Под конец ноги свело судорогой, связки и мышцы загорелись огнём, но мне почти удалось согреться. Онемевшей от холода оставалась только правая рука. Ещё и чесаться начала, зараза!
Ничего, чешется — значит заживает. Или Бояринов, падлюка, мне заразу какую-то занес?
Да нет, вряд ли. Но в Лудино обязательно надо будет посмотреть, что там и как.
Сунув за пояс меховушки, я зачерпнул пригоршню снега и протёр им лицо. Мелкие крупинки больно врезались в кожу, но зато тумана в голове как не бывало.