— Эш… чаронометр…

Что? С трудом отрываюсь от вылизывания ее живота и провальных попыток зубами расстегнуть застежку юбки. Тина хватает мою руку, смотрит. И улыбается. Улыбается, чтоб я сдох! И, зная ее, понимаю, что это значит. Снова прибавка. У меня.

Ненормальная. Она ненормальная.

Впрочем, я всегда это знал.

Опустился спиной на землю, не разрывая сплетения рук и взглядов. Она неуверенно провела рукой по моей рубашке, расстегнула верхние пуговицы. Я чуть не взвыл. Быстрее… Раздери меня твари Гряды! Скорее!

Но заставил себя лежать и смотреть. Как она сражается с шейным платком и проклятой застежкой, как проводит ладонью по груди. И вздрогнул. Я забыл, что снял утром бинты. Раны закрылись, но шрамы выглядели отвратительно.

Я напрягся. Даже пылающее возбуждение схлынуло, оставляя пепел. Зачем я позволил ей расстегнуть эту проклятую рубашку?

Тонкие пальчики очертили рваный рисунок рубцов.

— Больно? — прошептала Тина.

— Очень, — усмехнулся я, выдыхая. Никакого отвращения. Ну да. Это ведь она… Самая невозможная девушка из всех. — Очень больно. Только не там.

— А? — Она округлила глаза, соображая.

И я рассмеялся, когда Тина поняла и покраснела. Желание взвилось снова, сразу выжигая мозги напрочь. Пора признать, что я схожу по пустышке с ума. Что испытываю не поддающееся разуму и воле притяжение к ней. Что не могу с этим бороться. Что даже не хочу.

И это страшнее, чем яд аспида.

— Эш! У тебя уже шестьдесят единиц, — обрадовалась она.

У меня уже полностью слетевший самоконтроль, хриплый рык, застрявший в глотке, и жгучая боль в паху. И с этим надо что-то делать!

Рывком усадил ее на себя, глядя в глаза. Потянулся, целуя губы. Голод… такой всеобъемлющий. Одним движением поднял ее юбку, вторым расстегнул свои брюки и стянул белье. И сжал бедра пустышки, опуская на себя.

Она тихо застонала. Я — тоже. И задвигался, ощущая накатывающее волнами наслаждение. Освобождение. Экстаз. Хорошо, что листрариус скрывает звуки. Боюсь, мы могли бы поставить на уши пол-академии. Это было слишком хорошо, чтобы молчать.

Перевернулся, путаясь в тканях, одеждах и опавших листьях. Вмял Аддерли в землю, впечатался сверху. Больше ощущений, больше ее вкуса, больше дыхания и стонов! Она обвила меня руками и ногами, словно цветок — дерево…

И вскрикнула первая, выгнулась, тяжело дыша. Я упал сверху, прижался к ее влажной щеке и закрыл глаза. Лепестки листрариуса продолжали сыпаться сверху, и я сдул с губ особо наглые. И услышал тихий смешок пустышки.

Она приподнялась, глянула со смущенной улыбкой. И потянулась к моей руке с чаронометром. Я перехватил ее ладонь и покачал головой. Не сейчас.