Сначала исчезли учёные. Потом — часть персонала. Потом взрослые начали говорить шёпотом. Мы всё ещё проходили процедуры. Всё ещё получали уколы. Всё ещё были разделены. Но напряжение в воздухе стало плотным, вязким, почти осязаемым.

А потом часть детей исчезла.

Без объяснений.

Кровати опустели. Коридоры стали тише. Я не знал, сколько нас осталось. Я знал только, что пустота стала ощутимой, как давление на грудь.

Тогда правда наконец вышла наружу. Мир эвакуировался — спешно, панически, цепляясь за любые шансы. Люди бежали, бросали города, страны, прошлую жизнь. И в какой-то момент стало ясно: этот остров оказался самым безопасным местом на планете. Сюда не добрался вирус. Сюда не прорвался хаос. Здесь мир не рухнул — он просто закрылся.

Когда остров закрыли, мне было одиннадцать.

Периметр замкнулся. Связь оборвалась. И впервые взрослые выглядели так, будто не знают, что делать дальше. Но вирус остался за водой. А мы — здесь.

Я. Аксейд. Демарис.

Не потому что нас защитили.

А потому что нас оставили.

Один человек взял нас под контроль.

Марк, военный, уже не молодой и уставший, и его ненависть к Кордексу чувствовалась во всём, в том, как он смотрел на шприцы, как закрывал отчёты, как говорил с нами. Он не видел в нас оружие, он видел ошибку, за которую должен был кто-то ответить.

Он стал для нас всем, что мы не знали: защитой, границей, ориентиром. Он учил нас не подчиняться — выживать. Не быть сильнее — быть устойчивыми. Он не спрашивал, кем мы хотим стать. Он знал: мир не даст нам выбора.

С возрастом Кордекс начал проявляться сильнее.

Я понял это первым, моё тело выдерживало больше, я мог тащить вес, который не поднимали взрослые, мог работать сутками и драться, когда другие падали. Кордекс лечил мои раны быстро

Когда Марк умер, остров уже не был базой.

Он стал Ареей.

Люди начали приплывать с материка, из развалин и из мест, где не осталось ничего, они искали порядок, безопасность и шанс выжить. Мы не принимали всех, мы отбирали, потому что если открыть ворота всем, город падёт.

Мне было двадцать восемь, когда я стал главным — не потому что стремился к этому или мечтал о власти, а потому что в какой-то момент стало очевидно: больше некому. Никто другой не выдержал бы этого веса, не смог бы удержать город, людей, решения, за которыми стояли жизни. Сейчас мне тридцать два. За эти годы я стал жёстче, холоднее, прямее. Я знаю, что меня считают жестоким. И я не спорю с этим.

Моя сила — не в гневе. Она в выносливости. В умении идти дальше, когда другие останавливаются. Я держу город телом. Если нужно — первым принимаю удар. Если нужно — ломаю.