— У меня талант.

Мария смотрит на меня почти строго.

— Это не талант. Это выучка. Но ты была ребёнком. Ты не должна была уметь так.

В груди опять сжимается. Я перевожу разговор туда, где можно дышать.

— А Хардан? — спрашиваю я. — Как мы здесь оказались?

Мария медленно закрывает глаза. Потом открывает.

— Тогда его ещё не было, — говорит она. — Было место. Склад. Заброшенный завод. Куча людей вокруг. Они собирались, потому что поодиночке умирали быстрее. Появился мужчина. С оружием. С людьми. Он начал брать плату за защиту. Не монетами. Работой. Едой. Чужими руками. А если у тебя не было ни того, ни другого… — она замолкает и переводит взгляд на меня. — Ты понимаешь.

Молчу. Я понимаю слишком хорошо.

— Люди начали соглашаться, — продолжает Мария. — И это выглядело даже… логично. Сначала — «мы вас прикроем». Потом — «вы нам должны». Потом — «вы принадлежите нам». И когда ты уже внутри, выйти нельзя. Потому что снаружи — одиночество. А одиночество тогда означало смерть.

Она смотрит на меня, и в её взгляде появляется что-то острое, почти виноватое.

— Мы могли уйти. Но куда? В пустые города? В холод? В голод? Я выбрала шанс. Хардан обещал шанс. И я… — она втягивает воздух тяжело, — я притащила тебя сюда.

— Ты спасла меня, — говорю я.

Мария улыбается краем губ, и эта улыбка больше похожа на усталость, чем на радость.

— Я спасла себя тоже. Ты дала мне повод не лечь и не закончиться. Ты держала меня в движении. А движение тогда было единственным, что отличало живых от мёртвых.

Сажусь рядом и беру её руку, пальцы холодные, несмотря на жар, тело у неё горит, а внутри остаётся холод.

— Ты зря идёшь туда, — шепчет Мария. — С каждым разом всё опаснее.

— Я знаю.

— Ты думаешь, я не вижу? — голос у неё слабый, но в нём поднимается злость. — Ты возвращаешься с пылью в волосах, с синяками под одеждой, с глазами, которые всё время ищут угол, где прячется угроза. Ты живёшь так, как я жила тогда, когда нашла тебя.

— Потому что теперь ты на кровати. А я на ногах. И пока я на ногах — мы живём.

Мария медленно качает головой.

— Я не хочу, чтобы ты отдавала за меня свою жизнь.

Наклоняюсь ближе, так, чтобы она услышала каждое слово.

— Ты уже заплатила. Двадцать лет. За меня. За нас. Теперь моя очередь.

Мария закрывает глаза, веки дрожат, она тянет воздух, и этот вдох звучит так, будто его приходится вырывать у мира.

— Кайра… — шепчет она.

— Тише, — отвечаю я и сжимаю её руку крепче. — Просто держись.

Я не говорю «выздоровеешь». В нашем мире это слово слишком похоже на ложь. Я говорю другое — то, что можно сделать фактом.