Мы молча подошли к сейфу. Лёва проверил целостность пластилиновой пломбы, затем выбрал нужный ключ, вставил его в замочную скважину массивного сейфа и повернул. Раздался глухой щелчок. Дверца отворилась, и Дынников выудил из темного чрева сейфа большую и толстую потрёпанную тетрадь в чёрной клеёнчатой обложке.

— Вот она, — произнес он, передавая мне тетрадь, — здесь все записи. Полистай, может, действительно чего вспомнишь. А мы за отчёт.

— Да, давайте, — кивнул я.

— Шеф, ты бы прилёг, — посоветовал Миша, пристально вглядываясь мне в глаза. — Неважно выглядишь. Отдохни часок, а потом я тебя всё-таки осмотрю.

Парни проводили меня до бытовки, а затем вышли, оставив в одиночестве. Я опустился на диван, положил тетрадь на колени и открыл её. Страницы были испещрены размашистым и уверенным почерком, который я легко смог разобрать.

Я сделал глубокий вдох и начал читать, погружаясь в краткие выкладки экспериментов доцента Разуваева почти тридцатилетней давности. И эти результаты меня, честно говоря, весьма поразили. Да, он не знал многого из того, что знаю я, но его догадки, эксперименты и выводы, просто разорвали мне мозг!

Многое из того, что я прочел, считалось фантастикой даже в моё время. Но этот человек утверждал, что участвовал в экспериментах, которые вполне себе доказывали, что эта фантастика вполне себе реализуема при определённых условиях.

В его работах присутствовали не только эксперименты по считыванию памяти с умершего мозга, но и дерзкие попытки телепатического контакта, подробно описанные методики по регенерации живых тканей, граничащие с фантастическим омоложением.

Он всерьёз исследовал возможность создания искусственного человека, биохимического анабиоза и даже влияние излучений человеческого мозга на физическую материю. Самое шокирующее было в том, что его записи не походили на бред сумасшедшего теоретика — они были сухим, последовательным отчётом, с протоколами и датами.

Причем, по утверждению доцента Разуваева, кое-какие опыты проводились еще в начале 20-го века, на заре советской науки! Его записи (ведь тетрадь Гордеева была, по сути, лишь копией архивных дневников доцента) содержали и указания на конкретных людей, участвовавших в этих опытах. Имена некоторых из них мне были прекрасно знакомы — это были настоящие светила науки, чьи официальные труды не имели с этими записями ровным счётом ничего общего.

Я оторвался от тетради и уставился в стену, пытаясь осознать прочитанное. Если всё это было правдой… Эта мысль была одновременно и пугающей, и восхищающей. Вот бы пообщаться с этим доцентом Разуваевым. Ведь судя по датам, указанным в тетради Гордеева, он вполне мог быть еще живым.