Пахом Игнатьевич, держа в руках чашку с горячим чаем, стоял возле окна своей комнаты на втором этаже и самодовольно наблюдал за мёрзнущей на утреннем морозце очередью в хлебную лавку. Его лавку… Ощущения дрожавших внизу людей были хорошо ему знакомы. Когда-то и он, подобно им, пытаясь унять дрожь от холода и судороги голодного желудка, мечтал о том дне, когда не надо будет со страхом думать о том, что поесть завтра, где проспать ночь, кому и сколько раз за это поклониться. Мальчишка на побегушках, откликающийся на кличку Сучонок, подмастерье в пекарне, приказчик в хлебной лавке, а затем и хозяин оной… Ещё тогда, в голодном детстве, он понял, что единственный товар, на который спрос будет всегда, — это хлеб. И не прогадал. Теперь помимо лавки, гордо именуемой на вывеске «Булочной», у него была и своя пекарня, пусть и небольшая, но всё же!.. В ней, не покладая рук, трудились четверо работников. Так же как и он когда-то за кров над головой и небольшую копеечку…
Пахом Игнатьевич снисходительно посмотрел на какого-то мальчишку в тощенькой, не по сезону, одёжке, притоптывавшего на месте, чтобы согреться, и сделал ещё глоток чая. Вот так с детства надобно молодежь жизни учить, чтобы они эту самую жизнь ценили!.. Придет время, и будут они знать, почём фунт лиха и что нужно сделать, чтобы его не хлебнуть…
Ладно, пора допивать чай и идти открывать своё заведение — времени уже предостаточно. Тот чинуша из Земгора, конечно, муку отдает подешевле, но и требует, чтобы очереди собирались побольше, да и слушки кой-какие людям подкидывались. И, что самое главное, проверяет, паскуда! Везде у него людишки есть, которые покрутятся вокруг да около, да и донесут, что вот, мол, пообещался такой-то, да не сдержал слова, лавку открыл рано, очередь не собрав, не поморозив, да и покупателям ничего про грядущий голод не сказал, наоборот, успокаивал, что всё обойдется… А помощник чинуши — тоже молодец, тот еще жучила! Предложил мучку, которую они же и продавали, отправить подалее, где цена на хлебушек побольше, а навар — пополам…
Пахом Игнатьевич спустился вниз в лавку, потянул еще минут пять, перелистывая амбарные книги и краем глаза наблюдая за оживлением на улице, затем, не спеша погремев ключами, послал уже своего «сучонка» отпереть дверь снаружи и отодвинул засов…
— А ну, полегче, клуши безголовые! — хозяин прикрикнул на ввалившихся с мороза женщин. — Пятеро здеся остались, остатние — вон на улицу!
— Побойся Бога, Пахом Игнатьич! Холодно ведь! Дай хоть погреться-то малость!..
— А ну цыть, курицы! Щас по одной воопче пускать буду!.. Куды лезешь, паскудное отродье⁈ — Лавочник, перегнувшись через прилавок, со всего маху дал «леща» замёрзшему мальчишке, пытавшемуся пролезть к ароматным свежим караваям без очереди.