И самое обидное, что свидетелями этого «Ватерлоо», которое потерпел влюблённый репортёр, были несколько офицеров, на чьих мундирах уже красовались ордена с мечами. Естественно, как и подобает воспитанным людям, они воздержались от соответствующих комментариев, но их иронические улыбки лишь усилили ту смертельную обиду и ненависть, которую Рудольф отныне затаил и невольно переносил на любого человека, носящего погоны офицера Русской императорской армии. Тем более что Герсон себя трусом не считал и, в сущности, им и не был, ну разве что так, самую малость…
В детстве, он представлял себя в роли военного корреспондента, подобно Уинстону Черчиллю пишущему заметку, не обращая при этом внимания на град пуль, который выпускает орда кровожадных дикарей-буров по отряду мужественных британцев. В юности его даже посетило намерение стать юнкером, но в тысяча девятьсот десятом году вышел запрет принимать в военные училища и производить в офицеры крещёных евреев. Данное обстоятельство сделало из молодого Герсона ярого противника монархии, а все Романовы стали для него личными врагами.
Студентом Варшавского университета ему, как он любил рассказывать, находясь в компании близкой ему по духу либеральной интеллигенции, пришлось вступить в неравный бой с держимордой-полицейским. Правда, при этом он опускал такую малозначащую деталь, что вся неравность заключалась в том, что четверо подвыпивших студиозусов напали на пожилого городового после того, как этот «душитель свободы и сатрап» попросил «господ хороших» не шуметь и разойтись…
Сделав еще глоток и откусив изрядный кусок от свежеиспечённой, еще горячей булки, Рудольф Густавович с несколько брезгливым взором окинул помещение бывшей кондитерской Наумова, а вот уже несколько месяцев — кафе, сменившей не только хозяина, но и название. Теперь на вывеске на русском и французском языках было начертано соответственно: «Новый Прокоп» и «Nouvelle Le Procope». Правда, среди посетителей, число которых возрастало с каждым днем, это кафе именовали не иначе как «У Вольтера». Объяснением сего феномена мог служить тот факт, что среди изображений знаменитых и даже венценосных поклонников кофе — Петра и Екатерины Великих, Наполеона Бонапарта и Людовика XV — портрет Вольтера размещался обособленно, за спиной стоящего за стойкой метрдотеля. Под ним гордо красовалось число «50», обозначавшее количество чашек кофе, осушаемых великим философом ежедневно на протяжении многих долгих лет. В этой плеяде кофеманов, правда, некоторыми знатоками было отмечено отсутствие Иоганна Себастьяна Баха, но явное прославление германца могло быть признано непатриотичным. Среди постоянных клиентов было несколько категорий — молодые инженеры и начинающие юристы, студенты-старшекурсники из обеспеченных семей, артисты театров (еще не звезды, но уже «со словами»). Правда, в последнее время захаживали и «их благородия» из числа бывших вольноопределяющихся и нижних чинов.