Как ножом по сердцу. Но я обученная модель, поэтому улыбаюсь, складывая разочарование по привычным местам.
— Выходит, что ты мой мужчина, раз был со мной, — звучит щипательно-больно.
Холодный кофе оставляет на языке неприятный привкус, и я морщусь, отвернувшись от Алекса. Не хочу, чтобы Эдер раскручивал эту тему.
И он этого не делает. Сидит, молчит. Его полувопрос остается без ответа. Под ребрами ощущаю непроходимый зуд: я же ни с кем и не делилась своими чувствами. Да и только Эдер видел мою оболочку в тот роковой вечер.
— Мы расстались, — повысив голос, говорю.
— И каково это: расставание, когда не было любви?
— Ты мне скажи, Алекс, — перехожу на фальцет, и мое горло окольцовывает спазм. Все похоже на приближение слез. Но я скорее прикончу себя, чем позволю гонщику снова стать свидетелем нечто подобного.
Поднимаюсь на ноги и бегло смотрю на Алекса, чувствуя его взгляды в мою сторону. Он словно толкается ими в меня, прося о чем-то большем, требуя что-то запретное.
— Думаю, мне пора. Завтра я улетаю, — после срыва на высокий тон, шепчу. Поправляю хвост, стряхиваю руки. — У меня съемки.
Алекс поднимается следом и возвышается надо мной, как надвигающийся на Майами циклон. Здесь принято прятаться от урагана, закрывать наглухо окна и запастись терпением. Именно это надо бы сделать.
— За себя могу сказать, что я никогда не расставался, не испытывая мук и кучи сожалений.
Фыркаю и демонстративно смеюсь. Бежать. Срочно! Это походит на вскрытие нарывов, и мне никто не говорил про какую-то анестезию или обезбол. Меня вспарывают как я есть.
— Мне жаль, — говорю с безразличием, но это далеко не так.
Опускаю голову, а наглый, хамоватый Алекс Эдер цепляет пальцами мой подбородок, побуждая посмотреть в глаза. Кожа покрывается мелкой сеткой мурашек, а тело горит синим пламенем.
Если гонщик чуть наклонится, то так и до поцелуя недалеко.
Аромат его туалетной воды оседает в носу и во рту. Я пробую уловить другие запахи, каких вокруг настоящее множество, но упорно продолжаю чувствовать ноты кедра, апельсина, черного перца. Пожалуй, еще и машинное масло. Или это подбрасывают мне воспоминания?
— Могу кое-что сделать? — шепчет близко к губам.
Поцеловать?
— Не думаю, — отвечаю. Боже, я в сомнениях.
Он прищуривается, отведя горячий взгляд, а когда возвращается ко мне, вижу того упертого гонщика, для которого чемпионство было заветной мечтой.
Сжимаюсь в комочек, ожидая его настырные губы на своих. Ненавижу себя за эти глупые и несвоевременные предположения. А Алекс… Обнимает меня. Крепко-крепко, до хруста косточек. Ладонями скользит по спине, дотрагивается до шеи. Объятие жадное, эгоистичное. От него по-хорошему дурно.