— Хватит, — ответил я. — Могилу матушки навещу, панихиду закажу. Город посмотрю.

— В следующую субботу жду обоих обратно. Мсье Дюбуа, на вас корреспонденция: через день — письмо или телеграмма. Доехали, здоровы, где стоите.

— Всенепременно, мадам, — тут же закивал Дюбуа.

— Деньги на дорогу выдам в четверг. На гостиницу, на стол, на извозчиков… — она глянула на меня, — и на панихиду, отдельно.

— Благодарю, Анна Францевна.

— И последнее.

Она поднялась. Мы с французом вскочили следом.

— Мсье Дюбуа. Идите, вас Степан проводит. Мне с воспитанником еще парой слов перекинуться надо.

Француз раскланялся.

— Мадам, мсье Арсений. — И уплыл. Дверь притворилась, тихо стало.

Анна Францевна подошла к окну. Постояла спиной.

— Он отказал мне, — сказала она не оборачиваясь. — А сейчас у него педагогический долг проснулся.

Я промолчал, прикидывая, как выруливать.

— Что ты ему сказал? — в голосе Анны Францевны прозвучали стальные нотки.

— Нашел слова, — вырвалось у меня.

— Какие? — требовательно спросила она.

— Обыкновенные. Что учеба в дороге не прервется. Что человек он надежный, а с чужим я намаюсь.

Она обернулась.

— Арсений. Мне пятьдесят четыре года. Почти всю жизнь я слушаю, как мужчины рассказывают о своем долге. — Она подошла ближе. — От чего проснулся у него?

— Э-э-э, может, от совести? — Вышло весьма нелепо и, даже можно сказать, смешно.

Секунду она смотрела мне в глаза. Потом покачала головой — медленно, почти с восхищением:

— Бесенок и есть.

— Так я пойду собираться? — кивнул я на дверь.

— Ступай. — Она уже отвернулась к окну. — В четверг к обеду быть здесь. С вещами.

У двери меня догнало:

— Арсений.

— Да?

— В Москве — никаких карт! И никаких историй, о которых мне потом расскажут чужие люди.

— Понял, — закивал я.

— Врешь, — констатировала она, со вздохом. — Но хоть запомни!

Отвечать я уже не стал, только поклонился и, развернувшись, направился на выход.

Степан подал пальто, проводил до дверей. На дворе уже темнело, мороз прихватывал за уши. Поймал ваньку и покатил в приют.

Добрался уже в сумерках. Дежурный запустил меня внутрь.

В коридоре тянуло теплом и ужином. Ноги сами свернули на кухню.

Даша орудовала у плиты. Две девчонки помладше гремели мисками у лохани, третья резала хлеб. Увидели меня — стихли.

— Сень, ужинать будешь? — Даша уже тянулась за миской, не дожидаясь ответа.

— Буду. — В три шага я оказал у стола и сел. — А вы чего такие?

Девчонки переглянулись и прыснули.

— А то ты не знаешь. — Даша поставила передо мной миску. Каша, а поверх — шкварки. Всем шкварки, а мне горка. — Владимир Феофилактович днем приходил. Сказал… — она запнулась, — сказал, жалованье нам кладут. Мне семь рублей. Девочкам по пять. Как настоящим.