— У меня обязательства в Петербурге. Уроки. Частные… и прочее.

— Неделя. Одна неделя, мсье Дюбуа. Уроки подождут, а прочее — тем более.

— И что же вам понадобилось в Москве, позвольте узнать? И почему я, могли бы подобрать и более сговорчивого. — Он прищурился, цепляясь за последнее. — Что там есть такого, чего нет здесь?

— Могила матушки.

Дюбуа осекся. Рот приоткрылся — и закрылся.

— Не знаю, как у вас в Париже, мсье, а у нас к этому отношение трепетное. Поклонюсь, панихиду закажу. Потом по городу погуляем. Вы при мне гувернером — я слишком молод для такой поездки в одиночку. А почему вы? Мы знакомы, да и в свет я вышел, язык надобен.

Он смотрел на меня. Долго. Чувствовал, что где-то его обвели, но не мог нащупать где. Все ведь чинно: сирота, могила, панихида, гувернер при воспитаннике. Придраться не к чему, а червячок внутри гложет.

— Мсье Арсений. Можете мне этого не рассказывать, — выдохнул он.

— Чего не рассказывать?

— Вот этого всего. Про матушку, про панихиду. — Дюбуа глядел мимо меня, в книжные полки. — Я так полагаю, у вас там… свое. И знать про это свое я не желаю. Об одном прошу — меня не впутывайте.

И почесал глаз. Тот самый, где недавно был фингал.

Машинально почесал — сам не заметил.

— Про матушку — правда. А насчет остального — не впутаю. Слово.

— Слово… — Он усмехнулся криво. — И что же мне там делать?

— Гостиница, обеды, прогулки. Меня поучите, — предложил я.

— А ежели мадам спросит, где были, чем занимались?

— Что видели — то и расскажете. А чего не видели — про то и рассказывать нечего.

Дюбуа помолчал.

— Двести, — проговорил он наконец. Тихо, себе под нос, будто пробуя на зуб. — Аванс?

— Половина перед отъездом, половина по возвращении.

— По приезде в Москву.

— По возвращении, мсье Дюбуа. Уж не обессудьте. Москва город большой, а вы человек увлекающийся.

Он поджал губы. Проглотил.

— По возвращении так по возвращении. И вот еще что, мсье Арсений, — тихо произнес он.

— Да?

— Я это делаю не ради денег, — гордо произнес он, приподняв подбородок.

— Разумеется, — кивнул я соглашаясь.

— Ради педагогического долга. Вам в дороге необходим присмотр, — произнес француз и поджал губы.

— Само собой, мсье Дюбуа. И я искренне рад, от всего сердца, что это будете вы.

«Еще бы я не был рад, он даже рад», — промелькнуло в голове.

— Ну-с. — Он выпрямился, одернул манжеты. Голос окреп, будто и не было ничего. — Сослагательное наклонение, Arsène. И я не намерен в будущем за вас краснеть.

Сослагательное наклонение мы добили за час. Дюбуа гонял меня по временам, поправлял, морщился, но без обычного унылого скрипа — голос у него сегодня летел. Двести рублей творят с людьми чудеса.