Циферблат — белая эмаль, тонкие черные римские цифры, золотая секундная стрелка. Под двенадцатью — мелкое клеймо: «Буре, Санктъ-Петербургъ».

Мой визави на полсекунды задержал взгляд. Не на циферблате — на крышке. Оценивающе.

И вернулся к колоде.

— Часы оценим в пятьсот, — произнес седобровый, словно ничего и не было. — Принимается, господа?

— Принимается, — буркнул Граве не глядя.

Я кивнул и, достав деньги из кармана, положил к часам двести рублей. Ставки сравнялись.

Свет чуть мигнул, и стало темнее — пара свечей догорела. Кто-то из лакеев бесшумно подошел сбоку, заменил. Огонь дернулся, выровнялся.

Седобровый взялся за колоду и принялся тасовать так же лениво.

«Та же рука. Та же колода. Никто ее не менял. Это шанс».

Я мысленно пересчитал.

«Туз бубен я вытянул в первой. Ушел в сброс. Остались три туза. Король бубен не выпадал. После всех конов мелочи и первой партии он должен был оказаться в верхней трети. Если съем пойдет мелкий, останется там же или чуть глубже».

Сказал ровно:

— Козырная масть — снова бубны, господа.

Седобровый поднял глаза:

— Не возражаете против повтора? — обратился я к кадету.

— Не возражаю, — дернул плечом Граве.

Тасовка. Один раз. Колода легла на сукно.

Снимал теперь сам Граве. Размашисто и сверху. Уверенно.

«Мелкий съем. Король в верхней трети, чуть глубже. Двадцатая сверху примерно».

Я протянул руку.

Тянул уже не как любитель — тверже. Дергать второй раз подряд с той же робостью было слишком наигранно. Заметили бы.

Отсчитал пальцами. Подцепил. Положил перед собой рубашкой вверх.

Граве дернул свою — сразу же, сверху и бросил перед собой.

— Открываемся, — негромко уронил седобровый.

Я перевернул. Дама. Бубновая. Козырь.

Граве перевернул. Дама. Пиковая.

«Не король, но очень даже ничего. Мой фарт», — промелькнула мысль.

Зал не выдохнул.

Зал молчал.

Двух выигрышей подряд никто не ждал. Даже скрипки замолкли на полтакта — будто капельмейстер обернулся и тоже посмотрел.

— Господин Тропарев. — Седобровый произнес ровно, как и в прошлый раз. — Партия ваша.

И тут вновь раздались хлопки, уже увереннее и звучали куда дольше, чем в прошлый раз.

Я кивнул, принимая похвалу, но внутри была только усталость. Сначала я взял перстень — двумя пальцами, без жадности, и сразу убрал во внутренний карман — к деньгам.

Часы вернулись в жилетный. Крышка тихо щелкнула. Седобровый на этот звук головы не повернул: даже слишком демонстративно не повернул.

Я не торопясь сел поудобнее. Стул чуть скрипнул. Я мысленно посчитал — за весь вечер этот стул скрипел уже четвертый раз. Все четыре — подо мной.