И вот тут меня и накрыло.

Это было не торжество и не облегчение. Меня приняли.

Час назад я был просто сиротка, на которого смотрели как на ярмарочную диковину. Сейчас я — игрок, который взял партию. Сирота, который предъявил счет за оскорбление! Зал это понял еще в первой партии. Во второй — закрепил.

Это другая категория. Меня теперь будут звать. Не на близкие столы — на дальние. Но звать. Кивать при встрече. Здороваться.

«Приняли. С оговорками, но приняли».

Оговорка была простая. И, по совести говоря, справедливая.

Они никогда не забудут, кто я.

Я даже усмехнулся внутри.

«Тот самый сиротка с младенцем. Надо записать в собственные победы сразу под надписью „его ищет полиция“».

Скрипки заиграли громче. Полонез сменился на что-то легкое, проходное. И понеслось. Где-то в дальнем углу засмеялись — открыто, в голос.

«Видимо, скоро танцы».

Граве сидел белый. Ровно белый, без пятен. Желвак ходил без остановки. Руки лежали на сукне ладонями вниз — пальцы подрагивали.

Старик в синем сюртуке медленно качнул головой. Не в осуждение игры — в осуждение того, как Граве за нее держится. Он проиграл некрасиво.

Полковник с медалями обернулся ко мне и чуть кивнул. Седой господин в синем сюртуке подошел сам — встал за плечом, не наклоняясь, не представляясь:

— Чисто сыграно, юноша.

И отошел.

«Кто он — не знаю».

Граве рывком поднялся, отчего надсадно скрипнул стул. Короткий формальный поклон — больше залу, меньше мне. И сквозь зубы выдал:

— Желание ваше будет исполнено, господин Тропарев.

Я кивнул, ничего не сказав.

Круглощекий поднялся, подхватил Граве под локоть — мягко, но не выпуская. Третий дружок собирал свои деньги, делая вид, что он тут совсем ни при чем.

Они вдвоем прошли через зал к боковой двери. Не быстро — Граве не позволял себе торопиться.

Звягинцев и другие кадеты остались, не последовав за своими.

Я расправил плечи. Перчатки на руках одернул — медленно, по пальцам. Демонстрация спокойствия, на которое внутри я сейчас был способен с большой натяжкой.

Поднявшись со стула, сделал три шага в сторону колонны. Той, у которой стоял до подхода Граве.

Воротник снова начал давить. Передых был коротким.

«А вот сейчас бы воды. Просто воды».

Звягинцев отделился от стола первым.

Не сразу — выждал секунд пятнадцать. Чтобы не выглядело так, будто он бежал. Подошел ровно.

— Господин Тропарев.

— Господин Звягинцев.

Он сделал полшага ближе

— Я учился играть у дяди по матери. Видел всякое. Чистый расчет.

«Не лезь с похвалой в лоб, кадетик».

Я кивнул:

— Бывает удача.

Уголок губ у Звягинцева мельком приподнялся. Понял: не позволю себя похвалить открыто.