«Молодец, кадетик. Будет из тебя толк. Если до второй мировой доживешь — а ты, может, и доживешь».

Один обмен — и больше ничего. Это он уважил. Не полез с продолжением. Чуть отступил в сторону, но не ушел — влился в новое кольцо, что собиралось у колонны.

К нему подтянулись двое товарищей. Один поправлял аксельбант, второй держал бокал. Оба смотрели на меня уже не как на приютского, а как на новенького, которого, возможно, придется принять.

И тут я краем глаза заметил движение от окна.

Один из пажей отделился от своих. Тот самый, с надменной губой. Пошел лениво, как бы случайно, к колонне.

Остановился чуть в стороне от кадетского кольца. Не вошел, но обозначил себя. Мне не кивнул, не представился. Стоял с бокалом, смотрел на сукно ломберного, будто его сюда привела пустая случайность.

Кадет рядом со Звягинцевым — тот, что хохотнул при шутке про дам, — не выдержал первым. Повернулся к пажу и проговорил на полтона громче:

— Господа пажи изволят интересоваться карточными столами? Какая честь. Может, еще и до общих танцев снизойдете?

Паж поднял бокал, сделал глоток. И не ответил.

Второй кадет — тот, что молчал, — поддержал, опершись о колонну:

— У нас в корпусе сказывают: паж — это младенец, которого забыли в щелке. Гремит, как погремушка, а взять не за что.

Кто-то из дам на втором ряду прикрыл рот.

Звягинцев недовольно свел брови.

«Грызутся. Я тут случайно. Не мое дело. Главное, не смеяться. Хотя смешно».

Паж медленно повернул голову. Не к Звягинцеву, а к кадету с бокалом. Ответил ровно, негромко, на чистейшем парижском, с интонацией, с какой говорят с глуповатым лакеем:

— Mon cher, в щелке нас уж не забывают. В щелке нас ищут. Когда кадетов после карт ведут переодеваться.

Я еле разобрал и то скорее интуитивно.

«Ух, влепил. Чисто, в одну точку».

В зале еще не отошли от ухода Граве. Кадет с бокалом сменился в лице мгновенно. Звягинцев на полсекунды прикрыл глаза — мол, доигрались. Третий паж поднял свой бокал. Где-то в дальнем кольце фыркнула барышня. Тут же кто-то ее одернул: послышалось короткое шипение, как у гусыни.

Я смотрел на это все не двигаясь.

«Они через меня говорят, словно тут нейтральное место. Удобно и смешно».

Звягинцев попытался свернуть:

— Господин Тропарев. Простите за шум. Корпусные ссоры не для светской гостиной.

Я повел плечом:

— Не извиняйтесь. Свара двух полков всегда занимательнее самой игры.

Сказал спокойно, без иронии. Но смысл был двойной — и Звягинцев, и паж его уловили одновременно. Я только что назвал их равными, а еще поставил знак равенства с собой.

Паж впервые посмотрел на меня прямо.