«Кушай, барышня. Кушай».

Задерживать взгляд не стал.

Граве медленно поднял глаза от своей десятки, по его лицу пошли нездоровые пятна, на скуле заходил желвак — туда-сюда, туда-сюда.

— Господин Тропарев. — Голос седобрового лег ровно, как карта на сукно. — Триста рублей и желание победителя.

Я неторопливо сгреб свои двести и его сотню. Складывать, пересчитывая на людях, после такого выигрыша было бы дурным тоном.

Граве, не дожидаясь, выдавил сквозь зубы:

— Загадывайте, господин Тропарев. Раз уж выиграли.

По тому, как у него на полсекунды разжались пальцы на сукне, я понял, что он приготовился к чем-то легкому и необременительному.

«О нет, легко ты не отделаешься. Я ведь тоже умею шутить и всепрощением не страдаю», — промелькнуло в голове.

Я выдержал паузу и откинулся на спинку стула.

— Желание мое простое, господин Граве. Найдите в этом доме платье. И переоденьтесь в него. Так и проведите весь вечер. — При этом я еле удержал лицо, чтобы не усмехнуться.

Тишина накрыла стол, стало слышно, как у кого-то скрипнула пуговица на жилете.

Где-то у дальней стены чей-то голос что-то рассказывал, и эта далекая болтовня звучала абсурдно громко. Как мужик с гармошкой на похоронах.

И тут раздались негромкие, но дошедшие через тишину до всех слова:

— Вот тебе и деревянные ложечки вместо серебряных.

Кто сказал — я не разобрал, но сказали хорошо. Я бы этому человеку даже руку пожал, если бы знал, кто это.

Граве сначала не понял.

У него на лице мелькнуло почти комичное недоумение. Платье? Какое платье? Лицо стало как у пса, которому хозяин вместо «голос» сказал «вальсируй».

Потом дошло.

Лицо пошло белым, потом красным и сразу обратно белым.

Один из пажей у окна медленно открыл рот и тут же спохватившись закрыл.

Седобровый банкомет хмыкнул и покосился на Граве.

Круглощекий сидел с лицом человека, у которого только что в супе обнаружилась мышь. Третий, что сзади, застыл, потом тихо-тихо отступил на полшага назад. Уже не пристяжной, а на старте.

Граве наконец-то обрел способность говорить, хотя и с придыханием, как будто только что бежал:

— Господин Тропарев. Это… это невозможно. Это против чести.

Я молча смотрел, не отвечая.

Граве добавил, уже громче, для зала:

— Откуда сироте знать офицерскую честь? Желание… недостойно. Я отказываюсь.

«Вот и зашел, кадетик. Сам зашел. Я тебе даже двери открывать не стал — ты сам в нее с разбегу».

Я подержал паузу еще. Потом чуть повел плечом.

— Я, господин Граве, сирота. И в вопросах чести, видно, не силен. Но получается, ваша честь дозволяет от карточного долга отказаться. Так она урона не понесет?