До библиотеки я добрался быстро. Тут было трое, и я думал, что тут меня уже и оставят. Ребро доломали точно, пуля задела плечо. Кровищи много, но порвало только кожу.
Когда толкнул дверь, на ногах едва получалось держаться. Шатало. Перед глазами рябило, пришлось несколько раз встряхнуть головой.
Очень некстати было бы рухнуть прямо под ноги ублюдку.
Я был прав – Шорох был здесь.
Сидел за столом, направив на меня стол.
Надо было стрелять, Константин Григорьевич, сразу надо было…
В глазах хоть и рябило, а выстрел пришёлся куда нужно. Шорох вскрикнул и зажал руку. Он попрощался с пистолетом и с собственным пальцем. Ещё с одним.
Побледнев, он смотрел на меня с такой ненавистью, что любой другой бы озадачился. Это не ситуативное. Это… что-то давнее. Личное.
Но мне было похер. Я пришёл за Лорой.
– Ты ведь знаешь, Константин Григорьевич, что даже дёрнуться не успеешь, – я посмотрел на него, склонив голову. Шорохов был бледен, кровь перепачкала его рубашку и светлые брюки. – Попытаешься поднять пистолет – я отстрелю тебе ещё пару пальцев. Или ухо. Или колено. Вариантов много.
Он сглотнул, но потом усмехнулся. Взгляд горел.
– Где Лора?
– Ты о девчонке? – Его брови взметнулись вверх. – Так… всё уже. Нет её.
Сердце замерло, споткнувшись. Горло сдавило.
Ложь. Это не может быть правдой.
– Где! Лора?!
Я подошёл ближе, целясь сволочи в лоб.
– Матвей, – Шорохов усмехнулся, хотя и дышал тяжело от боли, – ты ведь знаешь, что я не люблю тянуть кота за яйца. Нет больше твоей рыжей сучки. Всё. Зачем она мне? Ты мне больше не нужен такой, поехавший с катушек. Тебя должны были убрать. А она на что? Её слили сразу же.
Огонь, что охватил моё сердце, начал расползаться по всей груди, просачиваться в руки, ноги, живот, заполняя всё тело. Сжигая его живьём изнутри. Ад настиг меня таким образом.
– Нет, – я качнул головой, всё ещё не веря. Не могло этого быть. Не могло! – Лжёшь!
Размахнувшись, я изо всех сил ударил Шорохова стволом в лицо. Тот повалился, заплевав всё кровью и зубами, но вдруг рассмеялся.
– Ты жалкий, мальчик. Жалкий! Слабый! Никакой, блять. Из-за какой-то пиз…
Дальше он говорить уже не мог. У меня снесло крышу. Я пинал его с таким остервенением, что потерял счёт ударам.
Но боль это не глушило. Она зарождалась внутри штормом, выла, стенала и рвала душу в клочья.
Он убил её.
Убил!
Уничтожил самое светлое, что могло зародиться на этой проклятой земле!
Убил! Убил! Убил!
– Матвей!
Красная пелена, что застелила сознание, не сразу пропустила тонкий возглас.
Женский.
Знакомый.
– Матвей! Стой!
Ещё один возглас. Другой, но тоже женский. И… тоже знакомый.