Он не ответил. Просто поцеловал меня.
---
Это был медленный поцелуй. Тягучий. Как чай с бергамотом. Как плед на диване. Как кактусы на подоконнике.
Он целовал меня — и я чувствовала, как всё вокруг исчезает. Бумаги. Накладные. Кристина. Кулаков. Всё.
Остались только его губы. Его руки. Его запах — древесный, тёплый. Проклятье.
— Буран, — выдохнула я.
— Молчите.
— Не могу.
— Молчите.
Он притянул меня ближе. Так, что я почувствовала его всего.
Его пальцы скользнули по моей шее. Медленно. Как будто рисовали линию. От подбородка — к ключице. От ключицы — к плечу. Я вздрогнула.
— Холодно? — спросил он.
— Нет.
— Тогда что?
— Вы.
— Я?
— Вы. — Я посмотрела на него. — Вы делаете это специально.
— Что? —продолжает вести по спине вниз
— Всё. — Я запнулась на секунду. — Смотрите. Говорите. Касаетесь.
— И?
— И я не знаю, что с этим делать.
Крепко сжал.
А потом сказал:
— Ничего не делайте. — Будьте. — Он помолчал. — Рядом.
Я смотрела на него. И чувствовала, как внутри что-то переворачивается.
— Буран, — сказала я тихо.
— Что? — ласкает шею,
— Вы...
Я не нашла слова.
— Что? — повторил он, выводя пальцами узоры на спине
— Не важно.—как же не хочется сопротивляться
Он изучал каждый сантиметр. А потом поцеловал снова. Глубже.
И что-то в его лице изменилось — как будто он держался из последних сил. А потом перестал.
Поцелуй стал другим. Не медленный. Не тягучий. Голодный. Яростный.
Он притянул меня к себе так, что я вскрикнула. Или это я притянула его ...
Он обещал.
И сдержал обещание.
Мы вернулись к нему после разговора с Кулаковым. В квартире было темно — только узкая полоса света с улицы ложилась на пол, будто очерчивая границу между «до» и «после».
— Ты обещал, — сказала я, голос прозвучал чуть хрипло, будто слова цеплялись за тишину.
— Помню, — он подошёл ближе, и тень от его фигуры накрыла эту светлую полосу. — Но сначала ты кое‑что поймёшь.
— Что?
— То, что будет дальше. Это не просто секс. Это доверие. Он помолчал, будто давая словам осесть в темноте. — Ты доверяешь мне?
— Не знаю…
— Хорошо. Тогда начнём с малого.
— С чего?
— С верёвки.
Я моргнула, и в этом мгновении мир будто сжался до одного слова.
— ................?
— С верёвки, — он смотрел прямо, без улыбки, но в его взгляде было что‑то, от чего внутри становилось теплее. — Ты когда‑нибудь связывала кого‑то? Или тебя связывали?
Щёки обожгло, и этот жар будто прорвался сквозь холод комнаты.
— Буран, я мастер. Я чиню станки. Я не…
— Не что?
— Не это.
— Это не страшно. Это просто верёвка. Но она делает кое‑что важное: она убирает лишнее движение. И тогда остаётся только ощущение. Каждое касание. Каждый выдох. Каждый миг, когда кожа отзывается на прикосновение.