— И ты это любишь?
— Люблю. Но только если ты захочешь. Если нет — мы остановимся прямо сейчас.
— А если я .... я боюсь?
— Тогда будем двигаться так медленно, чтобы тебе было комфортно и не страшно. И ты скажешь, если станет слишком.
Я смотрела на него, вглядываясь в полутьму, будто искала там подтверждение, что можно довериться.
— Хорошо. Я готова попробовать.
Он взял верёвку. Не такую, что в цеху, — грязную, промасленную, знакомую по работе.
Другую. Мягкую. Шёлковую. Тёмно‑синюю, будто впитавшую в себя сумерки.
— Откуда это у тебя?
— Купил. Давно. Думал, что когда‑нибудь пригодится.
— Думал, что пригодится?
— Пригодилось.
Он подошёл, и воздух между нами стал гуще, тяжелее.
— Повернись. Руки за спиной.
Я повернулась, чувствуя, как каждое движение отзывается внутри. Сложила руки за спиной, отдавая ему этот контроль.
Он начал связывать — неторопливо, будто каждое движение было частью какого‑то древнего ритуала. Не туго, но так, чтобы я чувствовала: они не разойдутся. Чувствовала границу, за которой начинается новое ощущение.
— Это странно, — прошептала я.
— Что именно?
— Я не могу двигаться.
— Можешь. Просто теперь ты двигаешься не телом. Ощущениями.
— Это не помогает.
— Поможет. Чуть позже. Когда ты перестанешь думать и начнёшь просто чувствовать.
Он затянул последний узел, провёл пальцами по свободному концу, будто проверяя, достаточно ли надёжно, и обошёл меня. Встал напротив, так близко, что я видела, как в его глазах отражается тусклый свет улицы.
— Как ты сейчас?
— Не знаю. Всё будто стало ярче.
— Чувствуешь?
— Да. Воздух на коже. Ткань платья. Пол под ногами. Будто кто‑то выкрутил резкость, и мир стал слишком настоящим.
— Хорошо. Значит, мы на верном пути.
Он развязал верёвку — одним плавным движением, и я едва успела почувствовать облегчение, как тут же в груди шевельнулось странное сожаление: будто вместе с верёвкой ушла и эта особая сосредоточенность.
— Раздевайся, — он помолчал, и в этой паузе было столько напряжения, что оно почти звенело. — Сама.
— Сама?
— Сама, — он не отводил взгляда, будто хотел поймать каждое моё движение, каждую эмоцию. — Я хочу видеть, как ты решаешься.
Я почувствовала, как горят щёки, но этот жар уже не был стыдом — он был предвкушением. Пальцы сами потянулись к молнии. Расстегнула. Потянула платье вниз. Оно упало на пол с тихим шорохом, который прозвучал в тишине почти как признание.
— Красиво, — сказал он тихо.
— Это старое.
— Это красиво. Ты красивая.
— Я не привыкла, что на меня смотрят. И говорят такое.
Сняла белье. И стояла перед ним. Голая. И не могла прикрыться — не потому, что руки ещё помнили верёвку, а потому, что его взгляд не давал этого сделать. Он держал меня этим взглядом крепче любой верёвки.