— Затянуть? — спросил он.
— На один палец. Свободнее, чем кажется правильным.
— Свободнее, чем кажется правильным, — повторил он и выполнил.
Верёвка сидела. Не сжимала — держала. Между ней и кожей был воздух, и в этом воздухе было всё: право выйти, право остаться, право сказать «компрессор». Она пошевелила пальцами — и не смогла сдержать улыбку: узел держал ровно настолько, насколько она позволила. Ни на миллиметр больше. Это было самое интимное, что она знала о нём: не руки, не губы, не то, что он говорил потом, — а то, что он умел ограничить ровно там, где ей было хорошо. Так её показала первая верёвка. Вторая подтверждала.