Он подошёл, взял меня за подбородок, приподнял, заставляя смотреть прямо.
— Смотри на меня. Ты красивая. И я хочу, чтобы ты это знала не как комплимент, а как факт. Как то, что нельзя оспорить.
— Я… не могу в это поверить.
— Потому что ты привыкла видеть в себе только мастера, только руки, которые чинят станки. А я вижу больше.
Он отпустил подбородок, но его взгляд остался на мне, тяжёлый и тёплый одновременно.
— Тогда я докажу. Повернись.
Я повернулась. И в этот раз я не удивилась, когда почувствовала, как он снова берёт верёвку. Будто так и должно быть: сначала обнажить тело, потом — ощущения.
Он снова связал мне руки за спиной — медленно, бережно, будто каждый узел был обещанием: «Я не причиню вреда». Не туго, но достаточно, чтобы я почувствовала эту границу, эту невозможность вырваться — и именно поэтому смогла наконец просто отдаться тому, что происходит.
Теперь я стояла голая. Связанная. И мир стал ещё острее: прохлада воздуха на коже, жёсткость узла, его дыхание где‑то рядом. Всё было ярче, будто чувства прорвались сквозь привычную броню.
— Что ты чувствуешь сейчас? — спросил он, и в его голосе было не любопытство, а забота, смешанная с напряжением.
— Хочу больше, — выдохнула я, удивляясь собственной смелости. — Пожалуйста.
Он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что стояло за ними.
Он начал с шеи.
Пальцы скользнули по коже — от уха к плечу, от плеча к ключице. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по спине пробежала дрожь.
Я вздрогнула.
— Холодно?
— Нет.
— Тогда что?
— Ты. Ты делаешь это специально. Ты смотришь. Говоришь. Касаешься. И я не знаю, что с этим делать.
Утро началось с того, что я проснулась в чужой кровати — и в чужих объятиях. Буран спал рядом, развалившись, как хозяин положения: на боку, одной рукой крепко прижимая меня к себе, будто даже во сне не собирался отпускать.
Я замерла, разглядывая его. Без привычной маски «заместителя генерального» он выглядел почти… человеческим. Растрёпанные волосы, чуть приоткрытый рот, никакой напряжённой складки между бровями — просто мужчина, а не ходячая инструкция по выживанию на заводе.
И вот тут меня накрыло предательское чувство: вставать не хотелось вообще. Хотелось лежать и смотреть, как он спит, и притворяться, что за пределами этой комнаты не существует ни завода, ни Кулакова, ни девяти утра, которое уже вовсю стучало в виски. Но реальность, как назло, была пунктуальной.
— Буран, — прошептала я.
Тишина.
— Буран! — уже громче.
Он приоткрыл один глаз, будто это стоило ему титанических усилий.