Бросив сумку у кровати, я хотел было пойти в столовую, но остановился — не сам, нет. Остановила меня память о том, что будет, если дать мокрой форме полежать вместе с другими вещами или, не дай Бог, забыть её в сумке на любое продолжительное время. В спортивной среде у нас бытовала шутка про то, что один парень забыл вещи после тренировки так надолго, что в сумке развилась разумная жизнь. Я вытащил мокрую форму и развесил её на стулья, а вместе с этим вынул повседневную одежду. На всякий случай понюхал — она не воняла, но была чуть влажной. Пришлось тоже повесить сохнуть и проветриваться. Открыв окно, я подошёл к двери и, отворив её, постоял несколько секунд, чтобы свежий сквозняк продул мою комнату. В карманах были ключ, пропуск, паспорт, деньги, а главное — конверт и талон на питание. Голод уже звенел в висках; казалось, что всё так медленно, что я никогда не доберусь до столовой, но промедление, потраченное на разгрузку формы, — это лучше, чем вонять наутро в зале.

Тут всё веяло аккуратностью и порядком, а на втором этаже ещё и пахло едой — борщом и свежим хлебом. Столовая оказалась просторной, с деревянными столами и даже занавесками на окнах. Народу было немного — пара офицеров в углу да крепкий мужчина у буфета, получающий порцию котлет с гречкой.

Я взял коричневый пластиковый поднос и уже собирался пройти к раздаче, как узнал в том самом мужчине Никиту Сергеевича. Он выбрал столик в углу, где теперь сидел один, приступая к методичному пережёвыванию еды.

А я подошёл к женщине-поварихе в накрахмаленном колпаке и белом халате, что была на раздаче, и протянул свой талон. Та взглянула на бумажку, кивнула и громко крикнула вглубь кухни:

— Один борщ, один комплект!

Запахло лавровым листом и свежим хлебом. Из-за стойки показалась помощница с жестяным половником — и через секунду передо мной стояла миска дымящегося борща, такого густого, что ложка в нём держалась почти вертикально. На поверхности алела сметана, как снежная шапка на вулкане.

— Котлета или гуляш? — спросила повариха, уже зачерпывая пюре.

— Котлету, пожалуйста.

Она шлёпнула на тарелку аккуратный золотистый блинчик мяса с хрустящей панировкой. Картофель лёг рядом белой пушистой горкой с масляными разводами.

— Хлеб возьмёте?

Я кивнул, и в тот же миг на край подноса упал ломоть ржаного с поджаристой корочкой. От него шёл такой аромат, что я не удержался и, пока повар отвернулась, откусил уголок — кисловатый, плотный, как будто испечённый специально для меня.

— Чай или компот? — спросила она, всё ещё находясь ко мне спиной.