— А у меня, товарищ старший инструктор, больничный, — улыбнулся Епифан и, пройдя сквозь разомкнувшийся строй бойцов, удалился из зала.
— Всем привет! — поздоровался я с «цифрами».
Вперёд вышел Первый и пожал мне руку.
— Что, товарищ Моцарт, как твоё самочувствие?
— Да нормально, — ответил я. — Пришли потренироваться? Что сегодня будем делать — борцовскую, ударную?
— Давай у коллектива спросим, — произнёс Первый и повернулся.
И какой-то лейтенант (по-моему, он был под номером 12) высказался:
— Товарищи инструктора, разрешите сегодня ножевой бой?
— Блин, опять покалечитесь, — выдохнул Первый, грустно качая головой.
— Ну, товарищ старший инструктор… — протянуло сразу несколько бойцов.
— Что скажешь, Моцарт? — спросил у меня Первый. — Не покалечатся?
И я почувствовал, как на мне буквально застонал каждый из моих условных порезов.
— Ну, если без ударов колющих и рубящих в голову, я думаю, можно провести сегодня тренировку, — произнёс я.
А про себя подумав, что будет интересно закрепить фехтовальные навыки, да ещё и с группой. Получается, что я только-только получил знания по владению ножом, и сразу же и преподаю. Инфоцыганство какое-то… Возможно, первое инфоцыганство в истории инфоциганства, — предположил я мысленно, вспоминая, какой сейчас год.
— Ну всё, всем переодеваться! Через 5 минут начинаем! — скомандовал Первый, и цифры тут же удалились из зала в раздевалку.
— Всё хорошо? — спросил я у Первого.
— В смысле? — не понял он.
— Ну по тревоге, оказалась учебной?..
Глава 20 Точка невозврата: пятница
— Прости, Моцарт, — произнес Первый, — но, боюсь, эта информация превышает твой уровень секретности.
— Да не, ничего, — ответил я. — Я так, разговор поддержать.
Сегодня был обычный день. Ну, кроме того, что Епифан с «цифрами» поменялись, и, по сути, вместо единоборства я сегодня давал уроки по ножам. Потом я, как всегда, пошел есть; после еды встретился с Валерой, и мы снова чертили эти охладительные блоки, от которых, если честно, уже тошнило.
Дневной сон был для меня как для того ослика целеуказательной морковкой, к нему я стремился, к нему уверенно шёл вернувшись из комнаты Валеры, ощущая, что на пальцах уже натёрлись мозоли, и нет это не были мозоли от дзюдоги, это были натёртости от карандашей… И только я собирался засыпать, в мою дверь постучали. Вздохнув, я пошел отпирать. А отворив дверь, увидел уже знакомого мне Никиту Сергеевича, которого я про себя прозвал Хрущевым.
Он стоял на пороге, устало опираясь о косяк. На нем был темно-серый, слегка мятый костюм-тройка из добротной полушерсти, пиджак расстегнут, галстук с геометрическим узором ослаблен. Под глазами залегли густые тени, а щетина серебрилась на бледных щеках — явно не до бритья было с утра. В руке он сжимал потрепанный кожаный, коричневый портфель. Никита выглядел выжатым, как лимон после долгой ночной смены, но во взгляде, уставшем и покрасневшем, все еще чувствовалась привычная цепкость.