Взглянув на перрон, словно я не вернусь сюда больше никогда, и наблюдая женщин с авоськами, наполненными овощами, рабочих, солдат с подтянутым видом, я подумал, что мне в целом нравится куда-то ехать, а то эта рутина: зал, 27 кабинет, столовая, общага и снова зал — меня за неделю прилично так утомила. У киоска «Союзпечать» что-то рассматривала молодёжь, добирая последние деньки тёплого августа, а в вагон ворвался ветерок. Видимо, кто-то всё-таки начал эту вечную шахматную партию с Е2-Е4, первым открыв форточку, и в воздухе почувствовался аромат свежеиспечённого хлеба, который смешивался с моим любимым лёгким запахом железной дороги.

И поезд плавно тронулся. За окном поплыли знакомые пейзажи: аккуратные деревянные домики, а за их линией выглядывали пятиэтажки.

Спортсмены обычно чётко ощущают волнение, далёкое лёгкое. Я ехал словно на турнир, я горел — по-настоящему волнуясь за исход возложенной на меня миссии. Ведь впереди будущая встреча с преступниками, работающими явно или неявно на иностранного врага. И плевать, какие там у них мотивы! Я прекрасно помнил из прошлой жизни, как всё начинается с мирных лозунгов, со слов «за всё хорошее против всего плохого», а заканчивается вооружёнными переворотами и кровавыми банями везде, где власть хоть слегка даёт слабину.

Но тут сквозь грохот колёс о стыки в рельсовом полотне в вагон ворвался резкий поток воздуха, не чета тем от форточек — дверь купе распахнулась, впуская с собой лязг межвагонных сцеплений.

Кого-кого, но её я не ожидал тут увидеть.

Мария замерла в дверном проёме, на мгновение окинув вагон взглядом — стройная, одетая в элегантный костюм цвета морской волны: жакет с подчёркнутыми плечами и чуть приталенную юбку ниже колен, почти до щиколоток. В одной руке она держала билет, в другой — кожаную сумочку с металлической застёжкой, слишком тяжёлой для её тонких запястий.

Она заметила меня сразу, но, не удостоив даже кивка, просто направилась ко мне, безразлично, словно находилась над всей этой вагонной суетой. А когда она приблизилась и поставила сумку на полку, раздался глухой стук — внутри лежало что-то куда серьёзнее пудры и носового платка.

— Свободно? — её голос был ровным, но в уголках губ дрогнула тень улыбки. Голубые глаза на этот раз скользнули по мне, словно узнавая, оценивая.

Это был вопрос, на который можно было не отвечать, ведь у Маши в руках был билет, и она точно знала, куда идёт и куда садится. А я кивнул, не находя слов. Вагон вовсю ехал, а её духи — лёгкие, с оттенком лаванды — смешались с запахом нагретого солнцем дерматина, несказанно скрашивая запахи плацкарта, наполовину заполненного людьми.