— Нет, Маша, ты не права! Нельзя смотреть на современную литературу иначе, чем через призму классической. Как тогда понять, хорошо ли написан роман? Мы должны отталкиваться от какого-то мери́ла. — Горячилась девушка, настойчиво тыча книжкой в одну из подружек.

— Татьяна, ну право слово, как это может быть связано⁈ Ты еще Гомера припомни с его «Одиссеей»! — Отвечала ей вторая, повыше ростом.

Она смотрела на бойкую Таню с видом покровительственным и даже снисходительным.

Третья просто хихикала, прикрывая рот ладошкой, в споре подруг участия не принимала.

И тут я заметил её. Четвертую.

Она стояла чуть в стороне от основного кружка любительниц литературы, улыбалась рассеянно, слушая подруг скорее из вежливости.

Светлые волосы, выбившиеся из-под форменной шляпки, теребил ветер. Серьёзные глаза чистого, небесного цвета разглядывали двух спорящих девиц с выражением легкой насмешки, прячущейся в глубине взгляда.

А еще у нее был тонкий профиль и красиво очерченное лицо. Что-то в этой блондинке имелось… особое, ни на кого не похожее. Какая-то внутренняя тишина, спокойствие, но в то же время, способность смотреть на этот мир с легкой иронией.

Зацепила, одним словом. Иначе с чего бы мне описывать ее столь поэтическими эпитетами.

И тут меня коротнуло. Затрудняюсь, если честно, объяснить свои дальнейшие действия. Они были похожи на крайне неумное, неуклюжее проявление симпатии со стороны мальчика пубертатного периода.

Уверен, во всем виноваты эти задумчивые, голубые глаза. Наверняка, в них дело.

Я вдруг начисто забыл про старые ботинки, потертую тужурку, про синяки на моем лице. Забыл, что я больше не статный симпатяга Игорь Пряхин, с часами на запястье, которые стоят не намного дешевле хорошего отечественного автомобиля.

Я просто сорвался с места и, совершенно не понимая, что творю, пошел прямо к гимназисткам.

— Сударыни, — начал с ходу, стараясь придать голосу бархатистости и светскости, что в сочетании с моим видом выглядело, должно быть, весьма комично. Это я потом уже понял, а в тот момент сам себе казался очень даже крутым и смелым. — Который час, не будете ли столь любезны? Мой брегет что-то барахлит сегодня.

Щебет и смех резко оборвались, словно звук девчачьего веселья выключила невидимая рука.

Четыре пары глаз — от испуганно-круглых до презрительно-сощуренных — воззрились на меня, как на говорящую лошадь Пржевальского, вздумай этой лошади вдруг оказаться посреди сквера. Изумление на лицах девушек быстро сменилось брезгливым недоумением: «Кто пустил ЭТО в приличное общество?». Вот таким приблизительно был посыл. По крайней мере я его расценил именно так.