Просыпался раз двадцать за ночь, мокрый от пота.

В итоге, когда утром выполз из своего чулана, чувствовал себя целиком и полностью разбитым.

Дуняша уже не спала. Конечно же. Эта вообще вскакивает ни свет, ни заря. Чего не спится человеку, не пойму.

Фурия явно пребывала не в духе. Я удостоился лишь её короткого, колючего взгляда.

— Чего встал столбом, Ванька? Самовар бы поставил! — рявкнула она привычную фразу.

Будто по написанному сценарию, честное слово. Каждое утро начинается одинаково.

При этом Дуняша одарила меня таким взглядом, словно на моём лбу большими буквами было написано, что я задумал недоброе. Ну, в общем-то, задумал я и правда нечто плохое, однако, тут скорее плохое для себя самого, а не для Гришки.

Мне отчаянно нужно было действовать. Сегодня истекал срок, назначенный Юсуповым. Сегодня я должен был достать эти проклятые драгоценности и, по идее, передать их ему. Деньги на выкуп шкатулки у меня, как ни странно, были. Та самая стопочка ассигнаций, которую сунул Пётр Иванович Соколов, когда мы с ним чаевничали в трактире.

Забавно, конечно… Государство покупает лояльность слуги Распутина, совершенно не подозревая, что финансирует циника из будущего, который несколько дней назад на полном серьёзе размышлял, развалить ли ему империю, или, может, наоборот, спасти. Вот я идиот, прости Господи… Спасатель, блин. И ведь как расхрабрился в новый день. Уже видел себя едва ли не подле императорского престола. А теперь, ума не дам, как уберечь собственную задницу от тех проблем, которые валятся на меня, как из рога изобилия.

— Ванька, подь сюды! — Раздался громогласный бас Распутина из-за двери его комнаты.

— Извиняйте… — Я развёл руками и покачал головой, всем видом демонстрируя расстройство, — Придётся тебе, Дуняша, самовар самой кочегарить. Меня отец наш родной к себе зовёт. Видать, очень я ему нужен. Посоветоваться хочет.

Конечно, ляпнул я эту ересь чисто назло фурии. Она крайне ревниво относится к «старцу», а потому сама перспектива, что Гришка может ставить меня выше, чем её, для Дуняши как удар под дых.

— Иду, иду, Григорий Ефимыч! Иду, отец родной! — Крикнул я громко в сторону комнаты Распутина, а потом, не поворачиваясь спиной к злобной тётке, а то ещё воткнёт нож между лопаток от переизбытка эмоций, попятился к двери спальни.

— Сон мне снился. — Заявил Распутин, как только я оказался рядом с ним.

Гришка сидел в кресле, накинув на себя богато украшенный парчовый халат. Так понимаю, подарок одной из поклонниц. Борода его, как и волосы, были всклокочены, лицо выглядело помятым, под глазами залегли тени. Ещё бы, каждый вечер не меньше литра винища выпивать в одного. Я бы, например, уже помер.