Эти слова Серафима — «работа отдыха», «поле под паром родит лучше» — легли мне на душу глубоко. Я ведь и впрямь не умел отдыхать; деятельная моя натура, что в прежней жизни, что в этой, не выносила праздности, искала, к чему приложиться, и в наступающей тишине я уже начинал тревожиться, чем её заполнить, какое новое дело затеять. А старый священник говорил: не затевай. Полежи под паром. И в этом, я чувствовал, была та мудрость, до которой мне самому ещё расти и расти, — мудрость не делания, а сознательного недеяния, покоя как труда.

* * *

А через несколько дней, в конце октября, я встретил Варвару.

Встретил не случайно — то есть по виду случайно, на Соборной, куда оба вышли по своим делам, но в таких городах, как наш, «случайно» встречают тех, кого подсознательно ищут, и я не обманывался насчёт этой случайности, как, думаю, не обманывалась и она. Мы давно не виделись лицом к лицу — обменивались деловыми записками по школе, по фабрике, и в этих записках, после подписи, нет-нет да проскальзывала строчка не про дело, та самая, про сирень или про погоду, которой мы научились говорить друг другу больше, чем словами. Но лицом к лицу не виделись с лета.

Она шла мне навстречу в тёмном осеннем платье, в накинутом платке, и осенний свет был ей к лицу — Варвара была из тех женщин, которым идёт осень больше весны, зрелая ясная красота которых раскрывается не в цветении, а в спокойствии. Мы остановились. Поговорили сперва о деле — о школе, о том, что Лещев хвалит учеников, что дело идёт. А потом замолчали, и в этом молчании посреди улицы было то, чего ни она, ни я не торопились называть.

— Я слышала, вы были у Гордеева, — сказала она наконец. — Весь город слышал. Одни хвалят, другие плечами пожимают — мол, чудит голова, к врагу на поклон ходит. А я… — Она поглядела на меня прямо, своими спокойными глазами. — А я поняла. Вы пошли, потому что не могли не пойти. Есть вещи, которые делаешь не для того, чтобы хвалили или чтоб выгодно, а потому что иначе нельзя жить с собой. Я это в вас давно разглядела. Это, Павел Андреевич, и есть то, за что вас в этом городе любят, — хоть сами любящие не всегда умеют сказать, за что.

* * *

Мы прошлись немного — она по дороге к фабрике, я будто бы тоже в ту сторону.

И говорили — не про дело уже, а про то, про что говорят двое, между которыми давно сказано без слов главное и не сказано вслух ничего. Про осень. Про то, что скоро встанет река и закроется навигация. Про то, что дети мои в Петербурге и дом опустел. Про её фабрику, про её одинокое вдовье хозяйство. Обычные слова — а под ними всё время шло другое, и оба мы это другое слышали и оба не торопили.